Хозяйка Тихой долины

Ты тихо встанешь у окна

Ты тихо встанешь у окна

Десятник отпустил запястья, и орущий от боли Фарумир сполз со стола. Прошла вечность с тех пор, когда с извивающегося мастера по приказу Стояра спустили портки. Молча. Сноровисто. На вопли о помощи никто не пришёл — городская стража будто оглохла. Из клерков тоже никто не поспешил на помощь. Собаки. Трусы! Ещё мечась от солдат по кабинету, Фарумир в диком ужасе представлял: а что если кто-то увидит в окна, как его лупят розгами? Но первый же удар ивового прута заставил взвыть от боли и всё внимание мастера сосредоточилось на горящей плоти над спущенными штанами. От второго удара Фарумир заверещал. Сознание растворилось в агонии… в вечности… и вдруг хватка на запястьях ослабла… Ивовый прут не рассёк воздух со свистом. «Так вот, — подумал Фарумир, — что чувствуют клерки, которых за нерадивость отправляешь «на розги» — наслаждение от того, что порка закончена?»

Фарумир не сразу осознал, что жив, сполз с любимого покалеченного розгами стола на пол, на колени, и тихо завыл от боли, а вокруг все молчат. Молчат, собаки!

Стояр присел рядом. Похлопал мастера по плечу, шепнул:

— Ну что, я уже жив?

— Прот.околов… Не сущ…вует, — всхлипнул Фарумир и уставился в пол красными заплаканными глазами.

Стояр уточнил:

— А разве королевская воля поставила тебя сюда не за тем, чтобы блюсти закон?

Фарумир в ответ сверкнул заплаканным взглядом на стоящую плечом к плечу в середине кабинета десятку в кольчугах, всхлипнул:

— Нет протоколов… не… н.не исправить…

— Ещё розг?

Мастер геральдической палаты в ужасе отпрянул от усталой улыбки барона, а кабинет так же тихо спросил:

— Не хочешь?

Фарумир замотал головой.

— А кто составляет протоколы процедур?

— Й…йа-а.

— Ты-ы… Составь.

Фарумир отчаянно замотал головой, отшатнулся в ужасе от барона, надрывно забормотал:

— Не велено составлять. Нет повеления.

Стояр обвёл строгим взглядом кабинет: шкафы, огромные счёты, книги, спросил:

— А ведь мастерам палат тоже ведётся учёт?

Фарумир вытер слёзы, закивал, и Стояр проследил его взгляд на шкаф у дальней стены.

На глазах трясущегося Фарумира барон со вздохом поднялся, солдаты молча расступились перед своим бароном, а Фарумир натянул портки. Пока барон перебирал фолианты, мастер бочком-бочком попытался протиснуться к выходу, но на его плечо легла рука десятника.

У уха из-за спины надтреснутый голос спросил:

— Далеко, мастер, собрался? — и сказано это было так тихо, так спокойно, что Фарумира бросило в мелкую дрожь. Будто в ледник сунули. Подкашивающиеся от боли ноги отказались держать тощее тело мастера, и десятник поймал рухнувшего Фарумира. Усмехнулся:

— Чеслав, ты, похож, перестарался чуток... Ваша светлость?

Оруженосец махнул розгой — одарил бледного Фарумира кривой улыбкой, а Стояр обернулся от шкафа, зажал фолиант подмышку и кивнул на стол.

Фарумир в истерике забился в объятьях десятника — хотел вывернуться, но солдаты подхватили за руки за ноги и отволокли на исцарапанную розгами и ногтями мастера поверхность столешницы. Уложили на живот, и Фарумир молча заплакал от безысходности — никогда в жизни мастер геральдической палаты не чувствовал себя таким беспомощным, таким униженным. Фарумир и представить себе не мог, что такое может произойти с ним. С ним! С подчинёнными — да! Сам сколько раз велел сечь розгами за оплошность, но с ним? С Фарумиром?

Перед носом мастера на столешницу бережно лёг фолиант. Стояр ткнул пальцем в лист:

— Это ты?

Фарумир пригляделся к своему витиеватому почерку, к своему имени, и обречённо кивнул. Он уже догадался, чего хочет барон, хотя Стояр только потянулся к перу.

— Не.не надо… ва-аша светлость… нет…

Стояр молча обмакнул перо в чернильницу и аккуратно вывел напротив имени мастера в графе «умер» число.

Перо вернулось в чернильницу, кабинет педантично звякнул её серебряной крышечкой, и Фарумир в ужасе повернул голову на шёрох ножек стула о пол.

Стояр сел, устало вздохнул, а бледный как снег предзакатных вершин Фарумир одними губами прошептал:

— Я… что Вы наделали?

Барон качнул головой: небрежно, спокойно, но Фарумиру показалось, что за этим спокойствием Долгара подтачивает плотину. Мастер услышал:

— Я кровь проливаю за эту страну. За то, чтобы дети твои были сыты и счастливы. А ты меня живым похоронил.

— Я…я...