Хозяйка трёх лордов: Как не стать пешкой в чужой игре

Глава 1. Между трещиной в бытии и шёлковыми простынями

Тишина. Нет, не тишина – оглушающее безмолвие, вакуум, в котором тонул последний осознанный звук. Треск. Пронзительный, сухой, как ломающаяся кость мироздания. Я помню его так отчётливо, будто он до сих пор вибрирует в моих собственных костях. Помню пыль, густую, как туман, забившую лёгкие, и тяжёлую, давящую темноту, которая навалилась внезапно, оборвав мысль на полуслове.

Я, Алиса Ветрова, реставратор старинных фресок, книжный червь и безнадёжный романтик, кажется, нашла свой бесславный конец под обломками церкви Святого Иеронима, памятника архитектуры семнадцатого века, который так отчаянно пыталась спасти от сноса очередным нуворишем-застройщиком. Последнее, что я видела – это осыпающаяся штукатурка с ликом скорбящего ангела прямо над моей головой и трещина, змеёй ползущая по сводчатому потолку. Иронично. Всю жизнь я копалась в прошлом, и оно же меня и поглотило.

А потом… потом была эта тьма. Непроглядная, но не пугающая. Скорее, убаюкивающая. Словно я плыла в тёплой, невесомой воде, без мыслей, без чувств, без самой себя. Сколько это длилось? Мгновение? Вечность?

Первым вернулось ощущение. Чужое. Тело ломило, но не так, как должно было ломить раздавленное тело. Боль была тупой, ноющей, сосредоточенной в затылке и висках, а ещё – странная слабость, будто из меня выкачали все жизненные соки. И запах. Густой, пряный, сладковато-цветочный, с нотками сандала и чего-то ещё, незнакомого, но почему-то тревожащего. Определённо не запах пыли, извести и тлена.

Я попыталась открыть глаза. Веки показались свинцовыми, склеенными. С неимоверным усилием мне удалось разлепить их на узкую щёлочку. Комната тонула в полумраке. Сквозь тяжёлые, бархатные шторы винного цвета, плотно задёрнутые, пробивалась лишь одна тонкая, настойчивая полоска солнечного света, пылинки в которой танцевали свой ленивый, золотистый танец.

Где я? Это точно не больница. Там пахнет хлоркой и безысходностью. И уж точно не руины церкви.

Попытка пошевелить рукой увенчалась успехом, хотя конечность двигалась вяло, неохотно. Я поднесла её к лицу, насколько позволяла слабость. Тонкие, изящные пальцы с длинными, миндалевидными ногтями, покрытыми перламутровым лаком. Бледная, почти прозрачная кожа, на которой синеватыми ручейками проступали вены. На безымянном пальце – массивное кольцо из желтого металла с крупным, тёмно-зелёным камнем, искрящимся даже в полумраке.

Это была не моя рука.

Мои руки были руками труженицы: с короткими, практично остриженными ногтями, часто испачканными краской или реставрационной мастикой, с парой застарелых шрамов от неосторожного обращения с инструментами. Кожа – обычная, чуть смуглая от природы, но никак не эта аристократическая бледность.

Паника холодным комком подкатила к горлу. Что происходит? Кома? Галлюцинации перед смертью?

Я заставила себя сесть. Голова тут же отозвалась тупой болью и лёгким головокружением. Огляделась. Я сидела на огромной кровати с высоким резным изголовьем из тёмного, почти чёрного дерева. Балдахин из той же винной бархатной ткани, что и шторы, был откинут, открывая вид на роскошные шёлковые простыни цвета топлёного молока, смятые и сбившиеся. Рядом, на прикроватном столике изящной работы, инкрустированном перламутром, стоял серебряный кувшин и кубок, а также небольшая шкатулка, украшенная драгоценными камнями.

Комната была огромной и обставлена с такой помпезной роскошью, какую я видела лишь в музейных залах или на страницах дорогих каталогов антиквариата. Стены были затянуты шёлковыми обоями с витиеватым золотистым узором, изображающим диковинных птиц и цветы. У одной стены стоял массивный туалетный столик с большим овальным зеркалом в тяжёлой позолоченной раме, заставленный бесчисленными флакончиками, баночками и коробочками из хрусталя, серебра и слоновой кости. В другом углу – камин из тёмного мрамора, сейчас холодный и пустой, над ним висел гобелен, изображающий сцену охоты на какое-то мифическое существо, похожее на грифона. Мягкие ковры с густым ворсом и сложным восточным орнаментом покрывали почти весь пол. Воздух был тёплым и немного душным от тех самых благовоний.

Ни единого признака моего мира. Ни телевизора, ни телефона, ни даже обычной электрической лампочки. Только свечи в массивных бронзовых канделябрах.

Дрожащими ногами я ступила на мягкий ковёр. На мне была ночная сорочка из тончайшего, почти невесомого шёлка кремового цвета, невероятно длинная, до самых пят, с широкими рукавами и отделкой из нежнейшего кружева. Она струилась по телу, как вода. Слишком роскошно для больничной пижамы. Слишком… интимно.

Я подошла к зеркалу. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. И увидела её.

Из зеркала на меня смотрела совершенно незнакомая девушка. Незнакомка, которая была мной. Или я – ей.

Ей было лет девятнадцать, может, двадцать. Невероятно красивая, той хрупкой, эльфийской красотой, от которой захватывает дух. Длинные, до пояса, волосы цвета расплавленного золота с лёгкой волной рассыпались по плечам. Кожа – молочно-белая, без единого изъяна, словно фарфоровая. Огромные, широко расставленные глаза сейчас были полны страха и непонимания, их цвет было трудно определить в полумраке – то ли серые, то ли светло-голубые, с длинными, тёмными, пушистыми ресницами. Тонкий, прямой нос, высокие скулы, изящная линия подбородка. Губы – полные, чувственные, сейчас плотно сжатые и бледные. Фигура, скрытая под шёлком сорочки, угадывалась тонкой, гибкой, с высокой грудью и узкой талией.

Я – Алиса Ветрова, тридцатидвухлетняя шатенка с карими глазами, средней комплекции, с вечно уставшим лицом и первыми морщинками у глаз от недосыпа и привычки щуриться, разглядывая мелкие детали фресок, – смотрела на это юное, прекрасное, но абсолютно чужое создание.

«Это не я, – прошептала я, и голос, сорвавшийся с губ, был не моим. Высокий, мелодичный, с лёгкой хрипотцой. – Этого не может быть».

Я дотронулась до своего (её?) лица. Кожа была гладкой и прохладной. Повела рукой по волосам – они были мягкими, как шёлк, и пахли теми же цветами и сандалом, что и комната.