Хозяйка усадьбы. Второй шанс от судьбы

глава 12

Подхожу ближе, и магические огоньки послушно плывут за мной, словно стайка светлячков-проводников. Они выхватывают из полумрака сокровища, одно за другим, и от этого зрелища у меня перехватывает дыхание.

Вот целая армия стеклянных банок, выстроившихся в безупречные ряды на прочных дубовых полках. Внутри — густой, тягучий мёд. Он не просто золотой, он живой: в мягком свете огоньков в его глубине играют искорки тёплого янтаря, спелой пшеницы и светлого чая. Он переливается, как расплавленное солнце, и кажется, что если прислушаться, то можно услышать тихое жужжание давно уснувших пчёл. Я осторожно провожу пальцем по прохладному стеклу, и на мгновение мне кажется, что я касаюсь самого лета.

Рядом, почтеннее и солиднее, выстроились дубовые бочонки. Наклоняюсь к одному из них, и нос тут же ловит знакомый, едкий, такой родной аромат — это квашеная капуста! А из-под крышки соседнего бочонка доносится терпкий запах укропа и чеснока — солёные огурцы. Слегка нажимаю на крышку, она не прогибается, закрома запечатаны на совесть.

Мой взгляд скользит дальше, к аккуратным холщовым мешкам, туго перетянутым бечёвкой. Протягиваю руку и ощупываю один из них сквозь грубую ткань. Под пальцами чётко проступают твёрдые, гладкие зёрна. Овёс. Перебираюсь к следующему мешку, здесь зёрна помельче, ячмень. А вот и самый желанный, мягкий и пыльный на ощупь даже сквозь ткань — мука! Сердце замирает на секунду: а вдруг она отсырела, в ней жучки или плесень? Я лихорадочно развязываю затянутый узёл и засовываю руку внутрь. Пальцы погружаются в прохладную, шелковистую пыль. Подношу горсть к лицу, нет, никакого затхлого запаха, только чистый, нейтральный аромат будущего хлеба. дую на неё, и мелкие частички вздымаются облачком в воздух. Идеальная.

В отдельном, словно специально сколоченном для них ящике, уложенные в ряд, как спящие солдатики, лежат корнеплоды. Каждый аккуратно переложен сухими, золотистыми опилками, чтобы не сопрели. Беру в руку морковку — она твёрдая, упругая, её ярко-оранжевая кожица лишь слегка сморщилась от времени, но не потеряла своего цвета. Рядом тёмно-бордовая, солидная свёкла и бледно-лиловая, круглая, как мячик, репа. Они все... совершенно свежие. Будто их собрали вчера, а не бог весть сколько лет назад.

Именно в этот момент до меня доходит вся невероятность этой находки. Это не просто еда. Это спасение. Это безопасность. Это уверенность в завтрашнем дне, которую у меня отняли вместе с браком и домом в городе. От одной этой мысли комок подкатывает к горлу, а на глаза наворачиваются предательские слёзы облегчения. Я вытираю их тыльной стороной ладони и смеюсь сквозь подступающие рыдания.

Уже представляю, как поставлю на плиту котелок, как засыплю в кипящую воду душистый овёс, как по дому поползёт уютный, согревающий душу аромат настоящей каши. А потом я возьму эту волшебную муку, замешу тесто и напеку лепёшек: румяных, пузырящихся на раскалённой сковороде, пахнущих детством и домом, которого у меня так давно не было.

И тут мой взгляд падает на самый дальний, самый тёмный угол подвала. Туда огоньки не плывут, будто не смея нарушить границу. Но я всё равно что-то вижу. Дверь.

Она не похожа на ту, что ведёт сюда, сверху. Эта дверь массивная, из тёмного, почти чёрного дерева, с инкрустациями из тусклого металла, складывающимися в странные, витиеватые узоры. На ней нет ни ручки, ни замочной скважины, ни даже намёка на петли. Она просто есть, будто вросла в каменную кладку.

Любопытство гонит меня вперёд. Я подхожу и осторожно прикасаюсь к дереву. Поверхность холодная и неожиданно гладкая. Нажимаю ладонью. Ничего. Пытаюсь поддеть ногтями в месте стыка со стеной — безуспешно. Потом, собравшись с духом, упираюсь плечом и с силой толкаю. Мышцы напрягаются до дрожи, но дверь не шелохнулась, будто это не древесина, а цельная гранитная глыба.

— Что же ты такое? — шепчу я, отступая и с досадой глядя на неподдающуюся преграду.

И в этот миг в моей голове, как ясная и неоспоримая мысль, рождается голос Дома. Он звучит не утешительно, а твёрдо, словно отец, убирающий от ребёнка опасную игрушку:

«Тебе туда ещё рано».

Я замираю, чувствуя лёгкий укор. Но вместе с ним приходит и странное спокойствие. Дом знает. Значит действительно рано. И когда-нибудь, когда я буду готова, эта дверь откроется. А пока... Пока у меня есть подвал, полный еды, и огромный дракон, чавкающий вареньем. И завтра — поездка в город с соседом, который, кажется, совсем не страшен.

Поворачиваюсь к своему питомцу. Он доел варенье и теперь с довольным видом вылизывает лапу, перепачканную в фиолетовых подтёках.

— Ну что, великан, — говорю я, снова подходя к нему. — Поможешь мне перетащить продукты наверх? Нам с тобой нужно основательно подкрепиться перед большим днём.

Дракончик поднимает на меня свои светящиеся глаза и издаёт тот самый мурлыкающий звук, от которого по коже бегут мурашки. Кажется, мы друг друга поняли.

Я беру с полки небольшой мешочек с овсом, ещё один с мукой, нахожу возле стены деревянное ведро и наполняю его банками и овощами. Дракон наблюдает за мной с ленивым интересом, переваливаясь с лапы на лапу.

— Ну, — обращаюсь я к нему, — если уж ты вырос до таких размеров, мог бы и помочь.

Он наклоняет голову, словно обдумывая предложение. Затем его хвост плавно обвивается вокруг тяжёлого ведра и приподнимает его с лёгкостью пёрышка. Я смотрю на это с восхищением и лёгкой завистью — мне бы такую силу!

Мы поднимаемся по лестнице, я с овсом и мукой, дракон с полным ведром добра. В кухне аккуратно складываем ношу в угол, после чего мой питомец с довольным видом устраивается рядом, явно ожидая продолжения банкета.

— Нет уж, — строго говорю я, — ты умял полбочки варенья, имей совесть. Следующий твой приём пищи чуть позже, сходи лучше почихай на пыль, чтобы чище стало, — последнюю фразу я произношу в шутку, и дракончик, кажется, это понимает.

Достаю с верхней полки чудом уцелевший после погрома горшок, засыпаю в него овёс, заливаю водой из чудесного крана. Пока каша варится, принимаюсь за тяжёлую работу: разбираю завал из осколков посуды. Дракон наблюдает за мной, и в его глазах читается что-то похожее на вину.