Хозяйка волшебного леса

Глава 4

Спала я в ту ночь крепко, без сновидений. Может, амулеты, заряженные при лунном свете, наконец, сработали, а может, усталость взяла свое и сковала тело так, что даже голос из потустороннего мира не смог пробиться сквозь толщу сна.

Проснулась я на следующее утро с ощущением, будто по мне проехался Карыч со всем своим «утренним патрулём». Мышцы ныли от долгой ходьбы, спина гудела, как расстроенная гусли. Про ноги и говорить нечего. Я их практически не чувствовала. Попыталась приподняться — руки дрожали, словно ветви ивы на ветру.

— Лежи, — рявкнула Глашка, появившись в дверях с миской, от которой валил едкий дымок. — Ты же не дуб, чтобы на корню гнить.

Она поставила на стол глиняную чашку с отваром, пахнувшим полынью и чем-то горьким, и принялась рыться в сундуке у печи. Вытащила свёрток с засохшими кореньями, склянку с мутной жидкостью и тряпку, похожую на высохшую шкуру.

— Рубаху снимай, — приказала она, растирая в ступке корень окопника.

Я покорно подчинилась. Глашка, ворча, намазала мне спину мазью из болиголова и пчелиного воска — жгучее тепло разлилось по коже. Потом обернула поясницу тканью, пропитанной настоем крапивы и хвоща.

— Чтобы кровь гнало, — пояснила она, туго завязывая узлы. — Небось, в городе на диванах разваливалась, а тут — по полям да по лесу шляешься.

Потом всунула мне в руки чашку:

— Пей. Не нюхай.

Отвар обжёг горло, оставив вкус пепла и мяты. Но через минуту дрожь в мышцах стихла, будто кто-то вытянул из тела колючую проволоку. Глашка тем временем разминала мне плечи грубыми пальцами, точно месила тесто. Больно, но после третьего щелчка в позвоночнике стало легче дышать.

— Завтра встанешь, — заявила она, вытирая руки о фартук. — А сегодня — лежать. И не вздумай зелья мешать.

— Спасибо, — пробормотала я, чувствуя, как тяжесть век перевешивает упрямство.

— Спасибо — это когда соль принесёшь, а не сопли тут, — буркнула она, но прикрыла ставни, чтобы солнце не било мне в глаза.

Перед тем как уйти, бросила на одеяло пучок сушёной душицы:

— Положи на подушку. От храпа. А то Мурзик ночью сбежит, подумает — медведь в берлоге завёлся.

Я усмехнулась, уже проваливаясь обратно в сон. Глашкины «лекарства» напоминали её саму — жёсткие, горькие, но честные. И работали. Даже если казалось, что она вот-вот оторвёт тебе голову «для профилактики».

Я пробездельничала весь день, уткнувшись лицом в подушку, набитую сушёным хмелем. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь щели ставней, медленно ползли по стене, отмечая время. Лежала, слушая, как за окном шуршат опавшие листья, а ветер гонит их вдоль порога. Читала старый гримуар с потрёпанными страницами, где чернила выцвели до бледно-сизого, но мысли цеплялись за слова вяло, словно мокрая ткань. Думала о том, как странно, что тишина здесь гуще, чем в городе, но не давит — обволакивает, как тёплый воск.

Ноги, одеревеневшие от вчерашнего перехода, я спускала с лежанки лишь затем, чтобы дойти до умывальника или подлить воды в глиняный кувшин. Каждый шаг отзывался тупой болью в икрах. Глашка, заметив мои мучения, кинула на одеяло мазь из барсучьего жира и корня лопуха. Я втирала её молча, чувствуя, как жжение сменяется глухим теплом.

Мурзик и Карыч появлялись в горнице как вихри. Кот, вскарабкавшись на стол, тыкался мордой в ладонь Глашки, выпрашивая вяленую оленину, потом исчезал в дверном проёме, махнув хвостом. Карыч влетал следом, роняя перья, хватал клювом краюху хлеба и уносился прочь, каркая что-то насчёт «стратегических запасов». Они будто чувствовали — последние дни осеннего тепла тают, как снег на печи. За окном берёзы уже оголились, и только дубы ещё цеплялись за ржавые листья, будто не веря в конец золотой поры.

К вечеру Глашка спустилась в погреб. Вернулась с лицом темнее тучи. Её пальцы, испачканные в муке, сжали список, нацарапанный углём на клочке бересты:

— Мука — три мешка. Соль — полтора. Мёд — одна кринка. Мясо вяленое… — она бросила на меня взгляд, будто я лично виновата в скудости запасов. — Не хватит. До весны протянем. А после…

Она не договорила, но я поняла. «После» означало пустой погреб, потухший очаг и голодных зверей у порога. Домовушка ткнула берестой в мою сторону:

— Думай. Или снова шляться будешь, как вчера.

Я вздохнула, глядя на синяки под коленями. Даже мысль о новой дороге в деревню заставляла мышцы сжиматься в протесте.

Ночью ко мне пытался пробиться истинный. Хорошо, что амулеты работали исправно – не пустили его в мой сон. Я проснулась от того, что амулет на груди дрожал, будто живой. Тёмная комната была наполнена гулом, как улей перед грозой. Истинный пытался пробиться сквозь барьер — я чувствовала его давление. Но обереги, заряженные Глашкой, вспыхнули тусклым сиянием. В воздухе запахло жжёной полынью, и давление ослабло.

Я снова заснула, практически сразу. И проснулась уже утром, при свете солнечных лучей.