Хозяйка "Волшебной Флейты". Начать сначала

Глава 4. Вникаю

Когда я, потея и пыхтя, спустилась в холл первого этажа и вышла на крыльцо, мне сразу же захотелось сбежать обратно в комнату. Я ездила в разных экипажах, в каретах, колясках, но вот в подобном чуде техники мне ещё не приходилось даже сидеть. Да и как в нём сидеть? Огромные колёса – две штуки, небольшая лошадка невнятного серо-буро-коричневого цвета – одна штука, узкое сиденье с низкой спинкой – одна штука. Ах да, и кучер, он же Федот Дормидонтович на левой половине сиденья – одна штука. Нервная и слегка раздражённая штука. Он держал в руке длинный хлыст, которым без остановки постукивал по передку этого… этой… двуколки?

- Я упаду, - убеждённо сказала сама себе. – Упаду и убьюсь.

- Вы, барыня, крепенько держитесь за поручни, - тихонько ответила Фрося. – Одной рученькой за спинку, другой за боковинку. Так и не упадёте.

- Неужели нет в усадьбе ничего попрочнее?!

- Продали Федот Дормидонтович дрожки господину Ковригину, - зашептала девушка мне в ухо. – За сто двадцать рубликов сигнациями продали тем годом, и хвастались, что выгадали немало.

- А дрожки удобнее вот этого? – подозрительно спросила я. Фрося закивала:

- А как же, как же! Ширше двуколки да устойчивей, на колдобинах не трясёт. Сама не знаю, не езживала, а вот Маланью возили разочек…

Сто двадцать рубликов ассигнациями у меня есть. В сейфе лежат. На вот этой вот приблуде, которую Фрося с гордостью назвала двуколкой, ездить опасно, тем более на большом сроке беременности, а ведь мне придётся! Денег, конечно, жалко, но ничего не поделать. У меня ещё почти пятьсот рублей остались с барского плеча господина Лапшова, который выгнал меня из «Флейты»… Ничего, как-нибудь. Всё уложится, всё будет хорошо.

- Федот Дормидонтович, - позвала я управляющего, - поезжайте-ка за господином Ковригиным, скажите: видеть его желаю для некоторой сделки. А двуколку эту потом можете обратно в сарай поставить. Я в неё не сяду.

- Как же, барыня… - он растерянно глянул на свой хлыст, потом на меня. – А как же поля?

- После, всё после.

Я постаралась придать своему голосу тон как можно более барский – капризный, но усталый, высокий, с надрывом и надменностью. Всё-таки траурный наряд имеет свои преимущества: можно манипулировать людьми, особенно подчинёнными.

Поскольку Федот медлил, я повысила голос до той степени, когда он грозил сорваться в истеричный крик:

- Езжайте же! И привезите господина Ковригина как можно быстрее! – обернулась к Фросе: - Веди меня осматривать имение. Ключи только возьми в кабинете, они на столе лежат.

И я сунула девушке связку графа, краем глаза наблюдая, как Федот, качая головой и бурча под нос пожелания здоровья, чмокает на лошадь и выкатывается со двора.

Первый раунд: ничья. Пусть я пока не выиграла, но и не проиграла. Управляющий пока под контролем. Фрося, хоть и всполошилась от неожиданного доверия с моей стороны, но покорно побежала за ключами. Эту девочку Федот зачморил и спать с собой склонил, её нужно наградить, чтобы перевербовать на мою сторону. Кто был ничем, тот станет… Нет, не всем, но союзницей против управляющего. А что? Я могла бы сделать её своей личной горничной, но горничную можно воспитать из Маньки или Дуньки, а вот ключницу найти труднее. Есть во Фросе что-то такое… Хозяйственность, хорошая память, способность командовать прислугой. Вон, на втором этаже шуршат девушки, суетятся, угодить стараются.

Мелко топоча, прибежала Фрося:

- Вона ключи, барыня, а кабинет я заключила обратно.

- Заперла, - машинально поправила её я, принимая три связки кое-где заржавевших ключей. – Куда бы мне их пришпандорить…

- Заперла, - как зачарованная, повторила Фрося. – Заперла… Пришпандорить? Так это, я вам Глафирину привязку притащу! У ней удобная привязка есть!

- Потом, пока держи ты. Всё равно я не знаю, от чего каждый ключ. Вместе пробовать будем и разбираться.

Фрося снова глянула испуганно:

- Как же… Это же Федот Дормидонтович распоряжается хозяйством-то…

- Федот Дормидонтович нанятый работник, Фрося. Ключи должны быть у хозяйки, а хозяйка – я. Ну, пошли.

Спускаясь с крыльца, я заметила зрителей моего маленького спектакля. Две бабы – по-деревенски плотные, крепкие, загорелые до черноты – одна с вилами, другая с вёдрами, стояли у телеги, полной соломы, глядя завороженно и чуть ли не с восторгом. Одна даже рот раскрыла от изумления. Подол её платья был подобран и заткнут за пояс, обнажая сильные ноги в высоких грязных сапогах. Неподалёку сидел, сгорбившись, на обтёсанном сверху бревне седой старичок в обтрёпанной одежде и в картузе со сломанным надвое козырьком, курил трубку и смотрел на баб.

- Это кто? – спросила я вполголоса у Фроси.

- Бабы-то? Фанька Потапова да Машка Анисимова, с деревни пришли до дерьма. Барыня ж велели дерьмо вывезти… А то дед Лешак, он в поместье уж век живёт, не меньше! Он при старом графе, да упокоит Богиня его душу, ещё дядькой служил, сапоги да мундир чистил.

Деда я отметила в записной книжечке своей памяти. А вот бабы меня удивили.

- А мужиков нет, чтоб с дерьмом возиться?!

- Так в полях все. А кто не в поле, так по ремеслу. А что ль бабам впервой с навозом…

- Есть в этом что-то символичное, - пробормотала я. – Гадят мужчины, а разгребать за ними женщинам.

И нехило разгребать. Я вздохнула, бросив последний взгляд на туалетные кусты, и решительными шагами спустилась с крыльца:

- Пошли, Фрося, я должна оценить размер катастрофы.

Похоже, Фрося тоже завела записную книжечку, потому что я услышала, как она повторяет шёпотом: «Ката… Строфы. Строфы… Катастро... фы». Усмехнувшись, я объяснила:

- Катастрофа, солнце моё, это когда всё настолько плохо, что хоть ложись и помирай.

- Он оно что, - протянула Фрося. – Та разве шь у нас всё так худо? Живём помаленьку, кушать каждый денёчек имеется.

- Мыслить надо шире. Кроме еды есть ещё другие расходы. Поместье не должно выживать, оно должно полностью себя окупать и приносить прибыль сверх того.