Хозяйка закрытого санатория. Мой бывший пациент

Пролог

– Ты хоть понимаешь, что натворил?! – голос срывается на крик.

Артем сжимает руль так, что белеют костяшки пальцев. Дворники мечутся по стеклу, не успевая справляться с потоками воды.

– Я всё объясню, только не сейчас, – бросает он, не поворачивая головы.

– Не сейчас? – горький смех вырывается против воли. – Ты подписал мою работу своим именем, Артем! Три года исследований!

Капли барабанят по крыше все настойчивее, будто небо тоже требует ответа. Пальцы сами тянутся к ручке двери, хотя машина еще движется, а разум кричит о безрассудстве такого жеста.

– Останови машину, – требую я, и голос предательски дрожит.

– Не сейчас, – повторяет он.

Это последнее, что я слышу перед тем, как мир взрывается визгом тормозов.

Свет фар выхватывает из темноты мокрый асфальт, летящий навстречу под немыслимым углом.

Удар о бетонное ограждение оглушает раньше, чем приходит боль. На долю секунды я успеваю пожалеть не о жизни, а о том, что так и не сказала ему всего, что накопилось.

Мир схлопывается в белую вспышку. Где-то в этом хаосе мелькает горькая ирония: я умираю рядом с человеком, укравшим у меня право называться первой.

Боль возвращается раньше зрения. Тянущая, разливающаяся под ребрами незнакомым жаром. Щека прижата к каменным плитам, выстуженным сквозняком, и первый вдох дается с таким трудом, будто легкие разучились работать.

Пытаюсь опереться на ладонь, чтобы приподняться, и замираю. Пальцы кажутся слишком тонкими, кожа – слишком гладкой, без единого шрама от годами стерилизуемых инструментов. Списываю это на шок, на посттравматический морок… На что угодно, лишь бы не признавать очевидное.

– Очнулась, – раздается голос сверху, ровный и совершенно чужой.

Веки поднимаются с усилием. Перед глазами плывут высокие своды потолка, витражи и тяжелые портьеры цвета бутылочного стекла. На мгновение кажется, что я все еще брежу где-то между жизнью и смертью.

Надо мной вырастает силуэт мужчины, высокого, с острыми скулами и золотистой радужкой глаз, в которой не читается ни капли тепла.

– Кто вы? – хриплю я, и собственный голос пугает меня больше, чем его взгляд.

Он не отвечает на вопрос. Наклоняется, и в его пальцах белеет плотная стопка бумаг, а в следующую секунду документы падают мне на колени без единого слова объяснения.

Взгляд цепляется за имя, выведенное каллиграфическим почерком в верхней строке: Мари-Эрмин. Моргаю, пытаясь понять, почему это имя кажется одновременно чужим и смутно знакомым, будто я слышала его во сне.

– Здесь все, что нужно знать, – произносит он с ледяной отстраненностью судьи, оглашающего надоевший приговор. – Я нашел свою истинную пару. Тебе следует покинуть этот дом до заката.

Каждое слово падает отдельно, тяжелое и острое, будто градины по стеклу. Смотрю на него снизу вверх, и незнакомая волна эмоций захлестывает меня с головой – не совсем моя обида, не совсем мое унижение, а что-то смешанное, наслоившееся одно на другое.

К глазам подступают слезы, и я не понимаю, кому они принадлежат.

– Виктарион, – шепчу я его имя, сама не понимая, откуда оно всплыло на языке. – Пожалуйста, выслушайте меня…

Он даже не вздрагивает при звуке собственного имени, будто мольба разбивается о стену полного равнодушия.

Запястье внезапно обжигает огнем, заставляя вскрикнуть от неожиданности. Тонкий браслет на коже покрывается сетью трещин, стремительно расползающихся по всей поверхности серебра.

Металл рассыпается пеплом прямо на глазах, и в тот же миг что-то внутри меня обрывается резким щелчком. Волна чужих воспоминаний захлестывает сознание: бальный зал, смех, первый танец с человеком, который сейчас стоит напротив с ледяным лицом.

Понимаю все разом, будто пелена спадает с глаз. Это тело – не мое… Женщина, которой оно принадлежало, только что окончательно исчезла, растворившись где-то на границе моего нового сознания. И последним ее подарком стали имя, лицо и эта невыносимая любовь, которая до сих пор сжимает мне грудь.

– Останьтесь, прошу вас, – вырывается последняя попытка, и я уже не уверена, чья это просьба – моя или той, что растворилась мгновение назад.

Лорд разворачивается, не удостаивая меня даже взглядом. Полы его сюртука взметаются резким движением, и звук удаляющихся шагов эхом отражается от каменных стен.

Остаюсь сидеть на полу среди рассыпанных бумаг, а холод камня медленно просачивается сквозь тонкую ткань платья, пробирая до самых костей.

Первый порыв – разрыдаться, забиться в истерике, проклясть весь этот безумный мир. Но за плечами годы операционной, где счет шел на секунды! Выкованный характер заставляет подняться, несмотря на дрожь в чужом теле.

Комната, которую мне указывают, пуста и безлика, будто здесь никогда не жили. Нахожу небольшую дорожную сумку и дрожащими пальцами укладываю в нее теплые вещи, флакон с остатками целебной настойки, потрепанную книгу по травничеству.

Руки двигаются на удивление уверенно, будто помнят то, чего не помню я сама.