Хозяйка запущенной усадьбы

Глава 1

Холод. Ледяной, пронизывающий до самых костей. Он разлился по спине, заставил мурашки пробежать по рукам, впился в виски тупой болью. Я попыталась пошевелиться, но тело не слушалось, оставаясь тяжелым, ватным, чуждым. Веки словно были залиты свинцом.

— Миледи? Миледи Лиана? Проснитесь! Утро уже на дворе.

Голос. Женский. Тревожный, с хрипотцой. Знакомый? Нет. Совершенно чужой. Но он пробился сквозь ледяную пелену, заставил сконцентрироваться. Миледи? Лиана? Имя отскочило от сознания, как горох от стены. Не моё. Совсем не моё!

Я застонала. Звук вышел хриплым, слабым. С огромным усилием, я разлепила веки. Свет. Тусклый, серый, но все равно режущий. Я зажмурилась, потом снова медленно открыла глаза.

Потолок. Высокий, с темными деревянными балками. Покрыт паутиной и слоем пыли, которая висела в воздухе неподвижными серыми лохмотьями. Это не мой белый натяжной потолок с точечными светильниками. Совсем не мой…

— Слава Небесам! Дышите глубже, миледи. Вот так. — Тот же голос, ближе теперь. Над кроватью склонилось лицо. Женщина. Пожилая. Морщинистое, усталое лицо, обрамленное седыми, выбивающимися из-под чепца прядями. Глаза – два озера тревоги. — Я уж думала… Как вы себя чувствуете?

Я попыталась ответить, но из горла вырвался лишь хриплый кашель. Он сотряс все тело, отозвавшись болью в груди. Я подняла руку, чтобы прикрыть рот, и замерла. Рука. Тонкая. Почти прозрачная кожа, сквозь которую проступали синеватые прожилки вен. Длинные пальцы, но без привычных мне возрастных пятен и морщин у суставов. Совсем не моя рука! Не рука Анны Соколовой, сорокапятилетней женщины, которая… которая…

Ехала из поликлиники и из-за расстроенных чувств и невнимательности попала в аварию?! Вначале, я вспомнила шипение тормозов. Яркий свет фар в лицо. Острый удар в бок. Звон разбитого стекла. Невыносимая боль. Темнота… Хорошо же я головой приложилась!

— Миледи! Вы побледнели! Воды! Сейчас принесу воды! — Женщина метнулась прочь, ее стоптанные башмаки зашаркали по каменному полу.

Я осторожно повернула голову на подушке. Комната. Большая, но мрачная и запущенная. Каменные стены, кое-где обшарпанные, покрытые отслоившейся штукатуркой. Маленькое окно с мутными, свинцовыми стеклами в переплетах – одно стекло треснуло. Сквозь него лился серый свет утра. Мебель – тяжелая, темная, старая. Массивный шкаф с потертым лаком. Стол с овальным зеркалом, покрытый слоем пыли. Стул с протертой обивкой. На полу – голый камень, лишь у кровати лежал небольшой, истрепанный коврик. В воздухе витали запахи пыли, сырости и чего-то затхлого, как в давно не проветриваемом подвале. Никакого намека на уют, на современность. Только бедность и запустение, давящие тяжестью.

— Вот, пейте, миледи. Маленькими глотками. — Женщина вернулась, протягивая глиняную кружку. Вода внутри выглядела мутноватой. Я с трудом приподнялась на локтях. Каждое движение отзывалось слабостью во всем теле. Я взяла кружку дрожащими руками. Глина была холодной и шершавой. Я сделала глоток. Вода оказалась теплой, с легким привкусом дерева и… земли? Но для пересохшего горла она была нектаром.

— Спасибо, — прошептала я, и мой собственный голос поразил меня. Высокий, чистый, молодой. Совсем не мой привычный, слегка хрипловатый контральто. — Кто… кто вы?

Женщина смотрела на меня с возрастающим ужасом.

— Миледи! Да вы ли это? Марта! Я ваша Марта! Помните? — Она схватила мою свободную руку, ее пальцы были мозолистыми. — Господи, да неужели лихорадка совсем память отшибла? Или то горе… — Она не договорила, лишь покачала седой головой, и глаза ее наполнились слезами. — Барон… ваш батюшка… как же вам тяжело пришлось. Сердце не выдержало, бедняжка. Доктор говорил, слабое у вас здоровьице отроду.

Обрывки чужих воспоминаний всплывали, как пузыри из трясины. Печаль. Одиночество. Похороны под моросящим дождем. Постоянная усталость. Лиана фон Ольден? Фамилия возникла внезапно, как будто была всегда где-то на периферии сознания.

— Я… я помню смутно, Марта, — осторожно сказала я, делая еще глоток воды. Мой разум лихорадочно работал. Либо я так сильно при аварии ударилась головой и теперь лежу в психушке… либо, моя душа перенеслась в новое, молодое тело! Логика отказывалась воспринимать эту реальность. Но холод камня подо мной, запах пыли, шершавая рука Марты – все это было слишком осязаемым, слишком реальным, чтобы быть галлюцинацией или сном после… после того света. — Голова… все кружится. Расскажи… где я? Что случилось?

Марта вытерла уголок глаза грубым подолом передника.

— Вы дома, миледи. В Ольденхолле. Вашем поместье. А случилось… горе великое. Месяц как барон, ваш отец, Господь прибрал. Вы так убивались… День и ночь плакали, есть отказывались. Доктор пускал кровь, травки давал, но… вчера вам совсем худо стало. Бледная как полотно, дышать тяжело, сердце колотилось, будто птичка в клетке. Я думала… — Голос ее снова дрогнул. — Думала, и вы за батюшкой отправитесь. Но вы… вы выкарабкались. Слава Создателю! Хоть и память, видно, подгуляла.

Ольденхолл. Поместье. Отец умер месяц назад. Я… Лиана… чуть не умерла вчера от "слабого сердца"? Я осмотрелась снова, уже более пристально. Запущенность бросалась в глаза. Пыль на мебели толстым слоем. Паутина в углах. Шторы у окна – потертые, с дырами. Графин на столе – пустой. Виднеющиеся в полуоткрытую дверь коридора – голые камни, никаких ковров. Это не выглядело домом барона. Это выглядело домом нищего. Моим домом? Теперь – да…