Хозяйка запущенной усадьбы

Глава 17

Несмотря на раннее холодное утро в Ольденхолле, работа во всю кипела. У компостной кучи уже копошился Бертольд, сонливо переворачивая вилами вонючее содержимое по моему вчерашнему наставлению. Рядом с ним, к моему удивлению, стоял Конрад, упирая руки в боки. Его угрюмое лицо было по прежнему недоверчивым, но уже без открытой враждебности.

— Миледи! — Дверь распахнулась, ворвалась Марта. Ее лицо сияло, как полированное серебро. — Фриц! У малого кашель… почти прошел! Дышит ровно! А Фридрих-кузнец… его рука! Воспаление спало! Говорит, мазь – чудо! Люди… люди шепчутся, миледи! Шепчутся!

Она запыхалась, сжимая в руках грязный, но аккуратно вымытый горшочек из-под мази.
— Вот, Грета вернула. Говорит, спасибо. И… — Марта понизила голос, оглянувшись, — …спросила, не сделаете ли еще? Для деревни. Мало ли что.

Я улыбнулась, забирая пустой горшочек из её рук.
— Сделаем, Марта. Я научу тебя ее готовить. Иди, вымой руки с мылом. Тщательно. Потом соберем подорожник и тысячелистник. Ты покажешь мне, где их больше всего. И я покажу тебе, как не ошибиться.

Марта замерла, ее глаза округлились.
— Меня… учить? Готовить лекарства? Да я… я неграмотная, миледи!
— Грамота здесь ни при чем, — я снова улыбнулась. — Здесь нужны глаза, руки и чистое сердце. У тебя все это есть.

Мы вышли в сад. Утро было прохладным, роса ещё блестела на сорняках. Марта, волнуясь, повела меня к зарослям у ограды.
— Вот тут, миледи… подорожник, как вы показывали. А вон там, у камней – тысячелистник. И крапивы… тьма.
— Хорошо, — кивнула я. — Теперь смотри внимательно. Подорожник – лист должен быть целым, сочным, без желтизны и дыр. Вот этот – идеальный. А этот – вялый, не берем. Тысячелистник – срываем верхушки с цветами, пока они белые и свежие. Поняла?
— Поняла, миледи, — Марта осторожно сорвала лист подорожника, сверяя с моим образцом. Ее движения были неуклюжими, но сосредоточенными. — А… а если кто порежется при сборе?
— Промыть ранку чистой водой. И сразу приложить чистый лист подорожника, — ответила я автоматически. — Сок его – лучшее средство. Запомнила?
— Запомнила, — кивнула она, уже срывая следующий лист с большей уверенностью.

Мы наполнили корзину. Вернувшись на кухню, я разложила травы на ткани.
— Теперь – чистота, Марта. Стол протри начисто. Руки – снова вымой с мылом. Ступку вымой щеткой и ошпарь кипятком.
— Ошпарить? Зачем? — удивилась она, но послушно схватила щетку.
— Чтобы убить невидимую заразу, — объяснила я. — Микробы. Они вызывают нагноение. В чистой ступке – чистая мазь. Без микробов. Понимаешь?
Марта кивнула, широко раскрыв глаза. Для нее «микробы» были чем-то вроде злых духов, но связь между чистотой и здоровьем она уловила мгновенно. Она драила ступку с таким усердием, будто от этого зависела жизнь.

Пока Марта возилась, в дверь постучали. На пороге стоял Годфри. Его единственный глаз был серьезен.
— Миледи. Конрад вас просит. Стоит у ворот и отказывается уходить, пока вас не увидит.
— Крестьянин Конрад? Один?
— Один. Говорит… поговорить хочет. С глазу на глаз.
— Хорошо, я сейчас выйду.

Я сняла фартук. Сердце забилось чуть чаще. Угрюмый скептик. Что ему нужно?

Конрад стоял посреди двора, рядом с компостной кучей, которую Бертольд уже перевернул. Он переминался с ноги на ногу, избегая моего взгляда.
— Ну? — спросила я, останавливаясь в шаге от него. — Говори, Конрад. Я слушаю.
Он крякнул, пнул сапогом ком земли.
— Эта… ваша мазь. Фридриху помогла. Рука у него… гнить перестала. Он теперь топор держать может. — Он замолчал, с трудом подбирая слова. — А у меня… у меня баба. Грудь болит. Кашляет. Не как Фриц, но… надсадно. Мяту заваривали – не помогает. Может… у вас лекарство… есть? — Он выпалил это быстро, с вызовом, как будто ожидал отказа или насмешки.

Я смотрела на него. На этого грубого, недоверчивого мужчину, который пришел просить помощи для жены. Не из доверия. Из отчаяния. Мне стало его жаль.
— Есть, Конрад, — сказала я спокойно. — Но не волшебное. Поможет ли – не знаю. Но попробовать можно. — Я повернулась к кухонной двери. — Марта! Принеси баночку с отваром мать-и-мачехи! И чистую тряпицу! И мёд, если ещё остался…

Марта появилась почти мгновенно, протягивая небольшую глиняную баночку с мёдом, отвар и сверток чистой льняной ткани.
— Вот, миледи. Отвар еще теплый. И тряпица.
Я взяла и протянула баночки Конраду.
— Вот. Пусть пьет отвар теплым. Маленькими глотками. Три раза в день. И этой тряпицей, смоченной в теплой чистой воде, пусть растирает грудь. Два раза в день. Не холодной! Теплой! И пусть дышит паром над кастрюлькой с горячей водой. Всё запомнил?

Конрад взял баночки и тряпицу так осторожно, как будто это были хрустальные яйца. Его пальцы, грубые и потрескавшиеся, сжали глину.
— Понял, — пробурчал он. — А… а платить чем? У меня… денег нет. Зерна… тоже.
— Платить будешь работой, Конрад, — ответила я. — Видишь компостную кучу? Она нуждается в уходе. Нужно переворачивать. Поливать в засуху. Бертольд один не управится. Поможешь ему?

Он посмотрел на кучу, потом на меня.
— Помогу, — кивнул он коротко. — Сдержу слово. — Он сунул баночки и тряпицу за пазуху, кивнул Годфри, который наблюдал за всем с каменным лицом, но одобрительно блестящим единственным глазом, и зашагал прочь, не оглядываясь.

— Вот так, Марта, — сказала я тихо, глядя ему вслед. — Не только давать. Но и брать. Создавать связи. Обязательства. Так строится взаимовыручка.

— Взаимовыручка, миледи? — Марта смотрела на меня с восхищением и легкой тревогой.
— Сеть взаимопомощи, Марта. Я одна – слаба. Мы вместе – сильнее. Ты, Годфри, Том… теперь Бертольд с компостом… Конрад, если слово сдержит… Грета… Фридрих-кузнец, которому мазь помогла. Каждый, кому мы поможем, и кто поможет нам в ответ – это узелок в сети взаимопомощи. Которая защитит нас всех.

Вечером, в чистой столовой при свете свечей, мы собрались все вместе – я, Марта, Годфри, Том. На столе я разложила грубый лист бумаги и обугленную палочку вместо карандаша.