Хозяин брачной ночи

Глава 1.

*пентагра - пятиугольная местная изба

Мама дала мне имя, тяжелое, как смородиновая ветвь в период плодовой поры: Виссентия. Носить его в маленьком городке Тавенгорте было всё равно что надевать украшенные стразами и перьями туфли на каблуках для мытья пола или прополки грядок. Поэтому мои подруги, приятели и почти вся родня звали меня бесчисленным множеством производных, маленьких и легких имен, каждый раз проявляя чудеса фантазии.

- Винти! – выкрикнул Верт, тогда ещё, конечно же, не находившийся в официальном статусе жениха и без пяти минут мужа, а просто мой добрый приятель, которому я, впрочем, всегда симпатизировала больше остальных. – Пойдем за клюквой?!

В отличие от многих моих ровесниц, я любила ежегодную летнюю "ссылку" в деревню, где можно было вволю творить сочные зелёные деревенские пейзажи. Родители отправляли меня «на воздух» поправлять здоровье, так как в городе с ранней осени и до самого цветения одуванчиков я постоянно чем-нибудь болела, и доктор, кругленький пожилой тэй Траппс, посоветовал «деревенский климат и образ жизни». Я моментально подружилась с тамошней ребятнëй, общительной, дружелюбной и незамысловатой, с удовольствием присоединяясь к их нехитрым развлечениям, а когда таковых не наблюдалось, доставала бережно хранимые краски и рисовала с утра до вечера.

Большинство моих городских подружек в «деревне у бабушки» погибало от скуки, но я только радостно помахала Верту и торопливо начала собираться: отпрашиваться у старенькой туйи Тайры, полуслепой и полуглухой двоюродной моей бабки, не было смысла, всё равно она никогда своей дорогой кровиночке не перечила, достаточно было записки крупным почерком на обеденном столе. Несмотря на постоянную городскую прописку, я уже немного понимала, что к чему: натянула плотные, несмотря на жару, штаны, длинные сапоги, обвязала колени кусками мягкой потёртой кожи – чтобы не промокли, когда в сырых местах около покрытых клюквой кочек вставать, убрала длинные светлые волосы под косынку, В Тавенгорте было принято, чтобы мальчики и девочки с малых лет пореже пересекались друг с другом, даже в школах мы учились раздельно, но в деревне на эти высокоморальные предписания смотрели сквозь пальцы, и ребятня с утра до ночи ходила вместе, лет примерно так до четырнадцати, когда сочные раннеспелые деревенские девушки уже начинали «невеститься». Конечно, раньше шестнадцати замуж тут не выходили, да и в восемнадцать не считали девицу залежавшимся товаром, но всё же от города деревенские обычаи отличались существенно.

Шумной ватагой – человек пятнадцать детей, от девяти до четырнадцати лет, не считая шестнадцатилетнего Верта, вроде как нашего предводителя, мы направились в лес, сжимая в руках котомки, корзины и кузовки. Стоял самый конец месяца клюквенника, жаркое сухое лето, урожай клюквы в этом году обещали необыкновенный и ранний – пошла не только мелкая, но и крупная ягода. Отчего-то наивно полагавшиеся в вопросах моей безопасности на бабку родители мигом бы поседели, узнав, что дочка, прихватив кусок сыра и несколько ломтей хлеба, будет радостно бродить по болотам вместе с малограмотными чумазыми малолетними приятелями, то и дело покрикивавшими:

- Эй, Винти (Висси, Сенти, Венти, Сесси…), туды лучше не ходи, потопнешь!

Ту прогулку, определившую всю мою судьбу, я запомнила очень хорошо, хоть и старалась потом забыть изо всех сил. Дневная жара уже предчувствовалась в утреннем свежем воздухе, разливалась в нём, как аромат вечерних цветов. Лесная зелень была уже тронута бурой осенней желтизной, но всё-таки было ещё лето. Мы углубились в лес, и даже местные ребятишки то и дело оборачивали вокруг ветвей яркие тряпочки, отмечая дорогу.

Там, куда мы с Вертом, чуть отделившись от прочих, направились, было довольно топко, влажная плоть земли чавкала под ногами, но я, по малолетству, не слишком-то боялась и не испытывала перед болотами и их смертельной силой никакого пиетета и ужаса – это пришло уже позже. Клюква и в самом деле удалась – около каждой кочки, красной от ягод, мелких потемнее и крупных, округлых, с белыми бочками – мы замирали надолго, обрывая ягоды вместе с полусухими, пожелтевшими с краёв листьями. Ничего, подсохнет клюква, дозреет, тогда они и сами отвалятся…

Верт в свои шестнадцать был обстоятельным, неторопливым серьёзным юношей, и он не отходил от кочки, не обобрав её до последней ягодки, забавно хмуря густые русые брови на переносице.

- А я слышала, – хихикнула я, присаживаясь на поваленное дерево и с удовольствием наблюдая, как ловко работают его обветренные, все в цыпках, уже по-мужски сильные крепкие руки, – если у мужчины брови на переносице срастаются, то он будет очень ревнивым.

Верт обдумал мои слова.

- Ревновать глупо, – сказал он наконец. – Ежели девушка хорошая, верная, то она честь свою блюдёт, ни на кого, кроме мужа, не посмотрит. А коли вертит хвостом перед всеми, коли нрав у неё переменчивый и вздорный, так и глупо об этом до свадьбы не проведать. И в свадьбе тогда смысла никакого нет.

Мне стало и смешно, и любопытно, и даже немного боязно – Верт, высокий и широкоплечий, и рассуждал как взрослый мужчина, тогда как для меня все эти темы были ещё бесконечно далеки.

- А если после свадьбы?

- А что после свадьбы? – Верт даже остановился, сжимая в руках ветку. – Слово, данное перед людьми и небесным сводом – твёрже камня. В старину разговор короткий был, выгоняли из деревни, Винти.

- Всякое быть может, – сказала я, почему-то неприятно задетая его словами. – И муж оступиться может.

- Может, и по мне как позорно и то, и другое, – важно кивнул Верт. – Однако же мне отец говорил – женщина – это сосуд, а мужчина – вино. Сосуд ценен тем, чем он наполнен, Винти, а вино, куда ни налей, вином останется. Женщина должна быть чистой, честной и скромной. Моя жена такой будет. Моя, и всё тут. Ни с кем делить её я не буду, ни в прошлом, ни в настоящем, ни в будущем. Вот так!

- Надеюсь, ты встретишь такую, – примирительно ответила я. – Ты очень-очень хороший, Верт.