Хозяин Драконьего Пика

Глава 1

-...ибо пред лицом Господа, да будет брак ваш благословен, союз ваш нерушим, а плоть ваша едина... – глухой голос священника, обволакивая низкими обертонами, словно вибрирующий басовый колокол, сотрясал самые своды этого величественного собора.

Сознание не возвращалось - оно загружалось, мучительно и со сбоями, словно старая операционная система на перегруженном сервере.

Первым файлом, прорвавшимся сквозь черный экран небытия, был запах: густой, тягучий и сладковатый аромат ладана, который тут же вызвал в голове системную ошибку в виде подступающей тошноты и головокружения.

Следом подгрузились тактильные данные: пронизывающий холод, что поднимался от исполинских каменных плит и безжалостно впивался в ступни сквозь тонкую ткань туфель, и чудовищная, сокрушительная тяжесть. На мне было нечто, что лишь условно можно было назвать платьем, но по ощущениям больше напоминало персональную пыточную камеру, искусно задрапированную шелками, - дорогой, но оттого не менее удушающий саван.

Секунда. Две.

Мозг инженера-конструктора, привыкший оперировать чертежами и формулами, отчаянно цеплялся за обрывки логики, пытаясь выстроить хоть какую-то последовательность событий. Последний сохраненный в памяти файл был совсем иным: не церковный воск, а резкий, стерильный и почти осязаемый запах озона, предшествующий пробою изоляции. Яркая, слепящая голубая вспышка от коротнувшего испытательного стенда в нашей лаборатории, оглушительный треск электрического разряда, подобный удару молнии, и абсолютная, поглощающая все вокруг темнота.

Нет, это точно не сон.

Во снах не бывает такого реалистичного, всепроникающего холода и такой изощренной пытки, как этот корсет, чьи костяные пластины впивались в ребра с упорством средневекового инквизитора, превращающего каждую инстинктивную попытку сделать вдох в изощренную, невыносимую физическую пытку.

Это место не могло оказаться и стерильной больничной палатой интенсивной терапии, но это была определенно не больница. В медицинских учреждениях двадцать первого века не используют ладан в качестве антисептика, а освещение обеспечивается светодиодными лампами, а не гигантскими витражными окнами, что дробят солнечные лучи на мириады радужных осколков, разбрасывая их по каменному полу.

С неимоверным усилием, словно приводя в движение заржавевший механизм, я заставила себя открыть глаза.

Мой взгляд утонул в головокружительной высоте сумрачных сводов, где терялись в причудливой игре света и тени идеально рассчитанные нервюры [ребра свода потолка], гениально распределяющие нагрузку. Где-то там, за стенами, скрывались мощные контрфорсы [вертикальная опора, выступающая стенка].

Я отметила это с отстраненным профессионализмом, оценивая чужой, безусловно, великолепный проект. Мой собственный проект - моя жизнь - очевидно, только что потерпел катастрофический сбой с непредсказуемыми последствиями.

- Ангелина, дитя мое, очнись же, - прошипел рядом тихий, дрожащий голос, и чья-то влажная от волнения рука вцепилась в мой локоть мертвой хваткой.

Я медленно повернула голову. Рядом со мной стоял мужчина средних лет, с лицом, которое в данный момент представляло собой сложную смесь панического ужаса, стыда и отчаянной мольбы. Его рука, лежащая на моем локте, вибрировала с такой частотой, что могла бы служить эталоном для вибростенда.

Отец? Вероятно.

К этому незнакомому человеку, который почему-то называл меня Ангелиной, я не чувствовала ровным счетом ничего, кроме отстраненной жалости, какую испытываешь к плохо прописанному персонажу второсортной пьесы.

- Прошу тебя, улыбнись, - продолжал умолять он, бросая испуганные взгляды куда-то мне за спину, - Просто улыбайся и кивай. Все уже почти закончилось.

Улыбаться? Мои лицевые мышцы, казалось, атрофировались от этой нелепой просьбы.

Кивать? С этой конструкцией на голове, напоминающей люстру из приличного особняка, любое резкое движение грозило смещением шейных позвонков.

Прямо напротив меня, всего в паре шагов, возвышался Он.

И при виде его все мои жалкие попытки выстроить логические цепочки рассыпались, как карточный домик под ураганным ветром. Он был не просто красив - его красота казалась нечеловеческой, пугающей в своем ледяном совершенстве, словно гениальный скульптор, решив создать эталонный образец, высек его из глетчерного льда и застывшей тени, не оставив ни единого изъяна.

Высокий, с плечами, за которые можно было бы зацепить пару подвесных мостов, он был облачен в черный, расшитый серебром камзол, который сидел на нем как вторая кожа. Темные, как вороново крыло, волосы мягко обрамляли высокий лоб и аристократически бледные черты.

Но глаза… Глаза цвета расплавленного золота смотрели не на меня, а сквозь меня, с таким холодным, отстраненным безразличием, что по спине пробежал мороз. В них не было ничего - ни интереса, ни злости, ни радости. Идеальная, отполированная до зеркального блеска пустота. Материал: неизвестен. Источник питания: не определен. Эмоциональный модуль: отсутствует или деактивирован.

- …и да соединятся два великих рода под сенью вечного света! - пророкотал откуда-то сбоку громогласный бас, заставив меня вздрогнуть.

Только сейчас я заметила еще одного участника этой странной мизансцены - седобородого старца в пышных ритуальных одеждах, который воздевал руки к высоким сводам с таким видом, будто лично договорился с этим светом о вечной гарантии.