Хозяин ветра

Глава 3. Там, где скисло время

Грузовик скрылся за поворотом, оставив Костю наедине с наступающими сумерками и нарастающим чувством тревоги. Ночь надвигалась, и путешественник решил найти место для ночлега. Это стремление привело его к покосившейся избе, безнадежно черневшей на фоне вечернего неба. Ее силуэт, изломанный и уродливый, напоминал сгорбленную фигуру, застывшую в ожидании. Он постучал, и глухая тишина стала еще более напряженной: казалось, сама изба затаила дыхание.

Дверь открывалась медленно, мучительно. Секунды растягивались в вечность, наполненные лишь звуком - учащенным, хриплым дыханием, доносящимся из темноты. Наконец, в узкую щель выглянул мутный глаз. Пахнуло воском, сушёной мятой и старостью:

- Чего надоть?

- Мне бы переночевать. В Чернолесье иду: турист я, - последние слова Туманов произнес несколько неуверенно.

Мутный глаз в щели не моргнул. Он так и застыл, вперясь в Костю. Дыхание из-за двери на миг остановилось, затем послышался странный скрипящий звук: по ту сторону двери смеялись.

- Турист? - глаз снова появился в щели. - Туристы по Суздалю ходят, по Костроме. А в Чернолесье - нет. Это дорога в один конец. Так что иди-ка ты отсель, покуда цел.

И щель начала сужаться. Еще две секунды - и дверь захлопнулась бы, если бы Константин предусмотрительно не вставил ногу в проем.

- Нет-нет, не закрывайте! - в отчаянии воскликнул он. - Мой отец должен был туда поехать. Давно. Рюкзак собрал, на поезд сел… А потом передумал. Из-за меня не поехал. Понимаете? Я должен туда попасть.

Прошло ещё несколько томительных секунд. Потом дверь нехотя, со скрипом, отворилась. В проёме, прислонившись к косяку, стояла старуха. Её лицо в полумраке сеней казалось вырезанным из тёмного воска.

- Не доехал, говоришь? - усмехнулась она. - Откупился, значит.

- Как это...откупился? - не понял молодой человек.

- Так это! - передразнила бабка. - Тобой и откупился. Ты вот идёшь туда, куда он не поехал: думаешь, просто так? Думаешь, ты сам выбрал эту дорогу? Никто сам не выбирает дорогу в Чернолесье. Стало быть, тебя позвали. А коли так - проходи.

Старуха отступила на шаг, пуская путника в пасть избы. Потом еще раз окинула Костю взглядом.

- Рюкзак-то отцовский, - констатировала старуха, тыча костлявым пальцем в его бесформенный вещмешок, и заковыляла внутрь. Этнограф вздрогнул: рюкзак действительно был отцовским. Тем самым, с которым он уходил тогда, двадцать лет назад.

Войдя, Туманов почувствовал все тот же запах скисшего времени. Он огляделся и остановил глаза на иконе Божьей Матери строгого, почти устрашающего письма. Перед ней горела лампадка, освещая тёмный лик. Особенно выделялись глаза - огромные и пронзительные. Бабка проследила за его взглядом и усмехнулась.

- Ночуй, - сказала она, указав на широкую лавку. - Только не открывай на ночь окно. И не выходи. Как стемнеет - не выходить. Слышишь?

- А что там? - не удержался Костя.

Старуха резко дёрнула головой:

- Ничего. Ничего там нет, - затараторила она, связывая слова в один сплошной поток. - Просто ночь, темнота, медведи, может, шалят… Спи спокойно. Пока лампадка горит - спи спокойно.

Она ушла за занавеску, оставив его одного, но Костя слышал её шёпот: старуха читала не то молитву, не то заклинание. Он сел на лавку и достал компас. Стрелка вела себя странно: она указывала на север, но при этом мелко-мелко дрожала, как в лихорадке, и её кончик периодически дёргался в сторону иконы, будто ища в ней опоры.

Развернув карту, Костя почувствовал, как по спине пробежал холодок. В свете той самой лампадки, слишком яркой и ровной, координаты казались не просто надписью. Они выглядели как глубокие царапины, а бумага вокруг них, пожелтевшая, хрупкая, напоминала кожу на старом шраме. И ему вдруг показалось, что за окном - в густой, чёрной, как смоль, тишине - что-то притаилось. И это что-то ждёт, когда погаснет свет.

Туманов поежился: ему стало не по себе. Он провел по бумаге пальцем и вдруг почувствовал под ним какое-то движение. Пульсацию. Что это? Константин вгляделся: перед ним была не просто карта, а тонко выделанная, желтоватая человеческая кожа, на которой вздыбились пульсирующими венами реки, подбирающиеся к Чернолесью и так и не добравшиеся до него. Он видел на ней мельчайшие волоски, поры, даже еле заметные пигментные пятна.

В ужасе он бросился за занавеску, инстинктивно ища защиты у старухи, и остановился, как вкопанный: она была не одна. За столом спиной к нему сидел какой-то парень, которого бабка ласково поглаживала по вихрастой голове и поила чаем.

- Внук! Приехал погостить в отпуск, - с неожиданной гордостью сообщила она незваному гостю.

- Вот те на! Откуда ж он взялся? - мелькнуло в голове молодого человека. Внук неторопливо обернулся, и внутри Туманова все оборвалось. У внука было лицо Кости. На шее у него был страшный багровый шрам, как будто голову отрезали и снова пришили. Двойник улыбнулся жутковатой улыбкой и молча приподнял чайную чашку, как бы приглашая присоединиться. У этнографа вырвался животный вопль, и он выбежал из избы.

Не разбирая дороги, помчался он в сторону леса. Почти задохнувшись от бега, он наконец остановился, чтобы отдышаться. Только тут он заметил, что оказался в странном туннеле. Деревья сомкнулись, образовав непроницаемую стену. Кора на стволах была непривычно бугристой, пористой, со странными изгибами. Это были груды скрученных костей, сросшихся в чудовищные колонны. Черепа, вмурованные в конструкцию, смотрели пустыми глазницами; нижние челюсти отвисли в беззвучном крике. Ребра образовывали арочные своды; тазовые кости напоминали мрачные розетки, а позвонки, словно гигантские бусы, нанизывались друг на друга и уходили куда-то вверх.