Хозяюшка

Глава 1. Идеальная жена

Третий месяц брака пах сдобой и кофе.

Я помню это совершенно точно — запах. Дрожжевое тесто на пирожки, которые я затеяла в субботу утром просто так, без повода, потому что хотелось. Потому что могла. Потому что была такая лёгкость в груди, что руки сами тянулись что-то делать — месить, лепить, творить.

Арсений появился на кухне в половине десятого — тёплый со сна, в серой футболке, с помятой щекой и совершенно невменяемым выражением лица.

— Ты когда встала? — сказал он, останавливаясь в дверях.

— Восемь.

— Зачем?

Я обернулась. Он смотрел на меня с искренним непониманием — как смотрят на человека, который добровольно прыгает в холодную воду.

— Захотела пирожки, — сказала я.

Он вздохнул — специальным вздохом измученного человека, которого никто не понимает — и пошёл ко мне. Встал сзади, обнял, уткнулся подбородком в макушку. От него пахло сном и чем-то своим, тёплым, домашним, таким знакомым, что я закрыла глаза.

— Пирожки с чем? — спросил он в мои волосы.

— С яблоками.

— С яблоками не люблю.

— Знаю. Они для меня.

Он засмеялся — неожиданно, от живота, как смеются, когда действительно смешно, а не из вежливости. Я засмеялась тоже. Потом он потянулся через моё плечо, оторвал кусочек теста, сунул в рот и сморщился.

— Это же сырое.

— Невкусное.

— Оно станет вкусным, когда испечётся. Это называется процесс.

— Ты очень умная, — сказал он серьёзно. — Я давно хотел сказать.

Я отвернулась, чтобы он не видел, как я улыбаюсь. Не потому что хотела скрыть — просто такое счастье казалось чем-то хрупким. Как будто если смотреть на него слишком пристально, оно может испугаться и уйти.

Я думала тогда: вот оно. Вот то самое, ради чего всё. Ради чего загс и платье, и мамины слёзы на фотографиях, и коробки с переездом, и все эти взрослые решения, которые я принимала с замирающим сердцем. Вот оно — обычное субботнее утро, сырое тесто и смеющийся мужчина у меня за спиной.

Пирожки тогда получились хорошие.

Четыре года спустя я стояла в той же кухне.

Тесто я больше не делала — некогда, да и незачем. Готовила быстро и функционально: первое, второе, что-нибудь на перекус. Руки те же, кухня та же. Всё то же и совсем не так.

Арсений сидел в гостиной. Диван, телефон, привычная поза — немного сполз набок, нога на ногу, большой палец листает ленту. Пришёл после работы, поел, сказал нормально, когда я спросила как день, и теперь отдыхал.

Он работал пять дней в неделю. Это было его главным и исчерпывающим вкладом в нашу совместную жизнь, и, кажется, он сам так думал. Без иронии. Без тени сомнения.

Я домывала посуду и смотрела на его затылок в дверной проём.

Затылок как затылок. Волосы чуть отросли, надо бы постричься. Я подумала, что надо напомнить, потом подумала, что уже напоминала, потом подумала — почему я вообще об этом думаю, это его волосы, пусть сам напоминает себе.

Телефон на столешнице завибрировал.

Тамара Викторовна.

Я вытерла руки и взяла трубку.

— Есения, добрый вечер.

— Добрый вечер, Тамара Викторовна.

— Как у вас?

— Всё хорошо, — сказала я. Это был ритуал, не разговор. Она никогда не спрашивала как у меня — она спрашивала как у вас, имея в виду — как Арсений.

— Слушай, я звоню по поводу субботы. Мы с Колей решили — давно не собирались все вместе, понимаешь? Приедут Маша с Геннадием, Кристина обещала, Колины дети. Народу будет много, может даже Лариса со своим.

Я помолчала секунду.

— В субботу?

— Ну да, в субботу. Что-то не так?

— Нет, всё в порядке. Просто уточняю.

— Вот и хорошо. Ты у нас мастерица, что-нибудь придумаешь. Борщ сделай, Коля твой борщ любит. И что-нибудь горяченькое, пирожки или там...

— Я поняла, Тамара Викторовна.

— Отлично. Арсений дома?

— Да, передать?

— Скажи, что мы в субботу, он знает.

Она повесила трубку. Я постояла с телефоном в руке, глядя на тёмный экран.

Полный дом гостей. Борщ, что-нибудь горяченькое, пирожки или там.

Или там.

Я вышла в гостиную.

— Звонила твоя мама. Говорит, в субботу все собираются. Просит борщ и горячее.

Арсений не оторвался от телефона.

— Угу.

— Арсений.

— Слышу, слышу. — Он наконец поднял взгляд. — Ну и что? Приготовь что-нибудь нормальное, не впервой.

Я смотрела на него.

Что-нибудь нормальное.

Не впервой.

— Хорошо, — сказала я.

Он уже вернулся к телефону. Я вернулась на кухню.

Встала у раковины, включила воду просто так — не потому что что-то нужно было мыть, просто чтобы было какое-то движение, какой-то звук. Смотрела в окно на тёмный двор и думала: когда всё изменилось?

Я часто думала об этом в последнее время. Пыталась найти точку. Конкретный день, конкретный разговор — вот здесь, вот в этот момент, всё стало иначе. Но точки не было. Совсем.

Первый Новый год у нас — Арсений мыл посуду после гостей, неловко, половину не домыл, пришлось перемывать, но мыл. Второй — сидел помогал мне резать овощи, медленно и криво, но сидел рядом, разговаривал. А потом... Потом как-то само собой получилось, что я справлялась одна. А он не замечал, что нужна помощь. А я не говорила. А потом не говорила уже по привычке.

Не было момента. Просто однажды утром оказалось, что так.

Я выключила воду.

Гости в субботу. Борщ. Горячее. Нарезки — куда без нарезок. Тамара Викторовна любит оливье, Геннадий не ест рыбу, у Кристины была непереносимость лактозы — или уже нет? Надо уточнить. Маша всегда приносит свой торт, который все едят и хвалят, хотя торт так себе, но я это, конечно, никогда не скажу.

Я взяла листочек и начала писать список.

Ночью я лежала и смотрела в потолок.

Арсений спал — ровно, спокойно, слегка приоткрыв рот. Он всегда засыпал быстро. Я всегда завидовала этому его качеству — укладываться в кровать и через несколько минут уже быть где-то там, в тишине, в темноте, где нет списков продуктов и тамарвикторовниных звонков.

За окном шёл дождь. Тихий, осенний, настойчивый.

Я думала о субботе. Потом поняла, что думаю о субботе, и попробовала переключиться. Подумала о работе — там сдача квартального отчёта, надо доделать до пятницы. Подумала о маме — давно не звонила, надо позвонить. Подумала о том, что у меня уже несколько лет лежит в шкафу курс итальянского, который я купила с намерением заниматься по вечерам.

По вечерам я готовила ужин, мыла посуду, разбирала рабочую почту и думала о субботе.

Я повернулась на бок и посмотрела на спящего Арсения.

Когда я последний раз делала что-то только для себя?

Вопрос возник неожиданно — чётко, конкретно, как задача в рабочем отчёте. Не риторически, а по-настоящему: когда? Какой день, что именно?

Я честно попыталась вспомнить.

Полгода назад купила книгу — детектив, хотела читать в метро. Прочитала пару глав, потом стала ездить на машине, и книга перекочевала в сумку, а потом на полку. Там она стоит до сих пор.

В марте записалась на йогу. Сходила дважды, потом Тамара Викторовна сказала, что собираются на дачу и нужна помощь, и я не пошла в третий раз, и как-то так оно и осталось.

Прошлым летом мы с подругой планировали съездить на выходные в Питер. Не поехали — Арсений сказал, что как-то некстати, и я согласилась. Некстати чего — не уточнила.

Я лежала и смотрела на тёмный потолок, а дождь всё шёл за окном, и Арсений всё спал рядом — родной, привычный, абсолютно спокойный человек, которому было некогда мыть посуду и некстати ехать в Питер.

Итальянский в шкафу. Книга на полке. Йога — два раза.

Когда я последний раз делала что-то только для себя?

Не могла вспомнить.

Это было странное открытие — не острое, не болезненное. Скорее как находишь в кармане зимней куртки чек из кафе и пытаешься вспомнить, когда там была. И не можешь. И непонятно, хорошо это или плохо — просто факт, который лежит у тебя в ладони и весит неожиданно много.

Я накрылась одеялом до подбородка.

Завтра надо купить говядину для борща. Лучше взять с утра, чтоб свежая. И проверить, есть ли свёкла — кажется, осталась одна, но маленькая. И позвонить Кристине насчёт лактозы.

Я закрыла глаза.

Дождь шёл.

Арсений спал.

Я думала о свёкле.