Храбрец и хвостатые воришки

Храбрец и хвостатые воришки

Храбрец дремал на веранде, подставив пузо ласковому солнцу. Воздух был тёплым, насыщенным ароматами прелых яблок, нагретого дерева и редких, чуть увядших цветов. Конец лета чувствовался во всём: в сонной тишине двора, в ленивом гуле пчёл, в том, как мягко трещал под когтями старый коврик у двери.

Он вытянул лапы, перевернулся на бок, зевнул с таким достоинством, будто только что закончил важное заседание котовской думы. Где-то в саду девочка громко смеялась — её голос перекликался с карканьем вороны. Через мгновение с крыльца грохнулось вёдрышко, и Храбрец дёрнул ухом, но остался лежать: тревоги не было.

Дом жил размеренно, как и положено дому, в котором всё наконец устоялось. Хозяйка стряпала на кухне, наполняя воздух ароматом ванили и жареных яблок. Девочка гонялась по дорожке за бабочкой, попутно теряя один тапок. Даже рюкзак-енот — тот самый, подозрительно смотрящий с полки, — мирно покоился, пока его хозяйка отдыхала на летних каникулах.

Храбрец давно уже простил им вторжение. Вернее, снисходительно согласился принять. Особенно после того, как хозяйка наловчилась готовить курицу так, как он любил, а девочка научилась чесать его за ухом именно там, где надо.

Он не участвовал в шумных играх, не садился на руки и не валялся на полу — он был выше этого. Но сопровождал их, как положено коту с миссией. Прошёлся вдоль грядок, обнюхал кусты, проверил кладовку, заглянул в сарай — нет ли там новой мыши. Сидел на крыльце, когда они уходили, и встречал, когда возвращались.

Дни текли, как сироп — сладко и неторопливо. Храбрец знал: так будет всегда. Так должно быть. И никто — никто — не посмеет это нарушить.

Он закрыл глаза. Где-то недалеко дятел постукивал по берёзе. Девочка в саду вдруг громко воскликнула:

— Мам, а можно потом Храбреца покатать в коляске?

Храбрец фыркнул. Даже не думай, проказница.

Ничто не предвещало беды. И вот...

Первым тревожный сигнал прозвучал от хозяина.

— Странно, — бормотал он, заглянув в холодильник. — Вроде же было…

Он почесал затылок и долго смотрел на пустое блюдце, в котором ещё вчера лежали две котлеты, любовно зажаренные с луком.

Храбрец в это время грелся у окна и делал вид, что ему всё равно. Он прекрасно знал: если в доме что-то исчезло, виноват будет не холодильник и не сквозняк.

— Да ты же их вчера сам съел, — сказала девушка, глядя в пустое блюдце.

— Одну, — возразил хозяин, потирая подбородок. — А две я специально оставил к утру. Я же помню.

Девушка тоже заглянула в холодильник, решив посмотреть за банками, будто котлета могла улизнуть сама.

Храбрец был уже рядом: вытянул лапы, прогнул спину и сделал вид, что его это не касается. Но на самом деле слушал внимательно. Ушами — туда, глазами — в сторону. У него была чистая совесть, но плохие предчувствия.

— Может, ты ночью проголодался? — неуверенно предположила девушка.

— Я?! — вскинул брови хозяин. — Тогда объясни, куда делись две сосиски позавчера?

И посмотрел на кота.

Храбрец чуть заметно вздрогнул усом. Началось.

— Эй, ну хватит, — влезла Саша. — Это точно не он! Храбрец воспитанный. Он даже на стол не лезет, я видела. Он же рыцарь!

Кот с достоинством кивнул девочке. Хоть кто-то в этом доме знает правду.

Но ближе к вечеру Саша нашла на столе лишь пустую тарелку. Ту самую, где оставляла кусочек пирога «на потом».

Она встала, медленно повернулась и уставилась на Храбрца.

— Серьёзно?.. — спросила она с укором. — Я же тебя защищала.

Храбрец опешил. Сидел, втянув шею, смотрел большими глазами и никак не мог поверить, что и она — тоже.

— Да побойтесь Бога, — думал он. — Если бы я всё это съел, я бы лопнул! Аппетит у меня хороший, спору нет... но не настолько же.

Он даже не стал уходить. Просто молча отвернулся и лёг.

Обиду он переносил с достоинством. Но не мог вынести несправедливости.

Этой ночью Храбрец не спал.

Он задумал выяснить, кто на самом деле повадился воровать еду — и подставлять его.

Ночь опустилась на деревню тихо, будто не желая тревожить ни травы, ни ветвей. Лишь редкий крик совы и шелест листвы за окном напоминали о том, что за пределами тёплого дома всё ещё жил свой, ночной мир.

Храбрец устроился у кладовки, свернувшись в клубок. Он не спал. Напротив — бодрствовал с особым чувством долга. Подозрения множились, а молчать дальше — значило быть соучастником.

Он выбрал укромное место и из темноты стал наблюдать за дверцей. Тут, как в театре, каждая щель, каждая тень играла свою роль. А он — зритель и актёр, охотник и обвинённый в одном лице.

Сквозняк холодил усы, щекотал бок. Но Храбрец не двигался. Лишь уши подрагивали в такт ночным звукам.

И вот — шорох. Сначала едва уловимый. Потом — более настойчивый. Дверца кладовки слегка качнулась. Щёлкнула щеколда.

Тень. Ещё одна. Появились два пушистых полосатых хвоста, колыхнулись в проёме и исчезли в темноте кладки. Затем снова показались. Один из хвостов задел жестяную банку. Звякнуло.

Храбрец мгновенно сорвался с места.

Он ринулся вперёд, как тень, как молния, как настоящая стихия возмездия… и — врезался прямо в пакет с мукой. Пакет, плохо поставленный на ящик, перевернулся, и в следующее мгновение воздух наполнился белым облаком.

Кот вынырнул из взрыва муки, чихая, с торчащими в стороны усами и шерстью, похожей на зимнюю шубу.

Сзади — шорох, писк, поспешные царапающие звуки. Воришки юркнули к выходу, опрокинув мешок с крупой и сбив веник. В хаосе Храбрец лишь мельком заметил махнувший хвост и наглые мордочки, прежде чем запорошенные глаза окончательно перестали что-либо различать.

Он метался по кладовке, чихал, отчаянно вытирал лапой нос и, наконец, вывалился в кухню — весь в муке. На полу остались чёткие белые следы его лап, ведущие от кладовки до кресла.

Утро началось с крика.

— Да ты посмотри на это! — девушка застыла на пороге. — Всё в муке! И лапы, и пол, и кресло!