Хранение любви

Глава 17-Ефим

Щели в двери хватило. Больше мне и не требовалось.

Я отчетливо видел фигуру Есении и действия самодовольного незнакомца, который пытался заплатить за нее. Кудряшка что-то бормотала, но он просто не обращал на это внимания. Кен, помогая снять ей пальто, скользнул своими наглыми пальцами по ее плечам и выдвинул для нее стул. Какой джентльмен.

Я увидел достаточно. Выключив кран, сняв с себя фартук и кинув его куда-то на пол, написал Кириллу: “Все, я ушел. Объяснюсь как-нибудь позже”. и направился к служебному выходу.

***

Хлопнув дверью подворотни, я оказался в промозглом переулке. Воздух, который я так хотел вдохнуть, пах сыростью. Я закурил, сделав первую затяжку так глубоко, что закружилась голова. «Номер. Цветы. Его рука на ее плечах». Картинки всплывали перед глазами назойливо, как рекламный баннер.

Я просто шел, не зная куда, не зная зачем. Не к Паше — туда было еще рано. Просто вперед, по темнеющим улицам, надеясь, что физическая усталость задавит эту дурацкую, едкую дрожь внутри.

Из-за угла следующего переулка, короткого и глухого, донесся резкий звук — не крик даже, а скорее сдавленный, обрывающийся визг. Потом мужское бормотание, грубое, пошлое и с матом. Мозг, еще секунду назад забитый своим горем, отреагировал на автопилоте. Ноги сами понесли меня в ту сторону.

В тусклом свете одинокого фонаря я увидел знакомую фигуру. Маша. Ее прижали к стене. Кто-то крупный, в капюшоне, стоял слишком близко, держа ее за предплечье. Она вырывалась, но ее движения были скованы паникой.

— Эй! — мой голос прозвучал хрипло, но громко, эхом отозвавшись между стен. — Отвали от нее!

Капюшон повернулся. Увидев меня — одного, но, видимо, достаточно озлобленного с виду – плюнул, что-то неразборчиво буркнул и, отпустив Машу, быстрыми шагами скрылся в противоположном конце переулка.

Я подбежал. Она съежилась, обхватив себя руками, дрожа крупной дрожью. На скуле алела ссадина. В ее глазах не было ни кокетства, ни привычной мне назойливой игры. Только животный, немой страх.

— Все... в порядке? Ты как? — спросил я, не зная, куда деть руки.

Она кивнула, но это явно было ложью. Потом выдохнула сдавленное: «Спасибо...» — и снова замолчала, уставившись в асфальт.

Я вызвал такси. Пока ждали, она не сказала ни слова, просто стояла, прижимая к груди порванный ремешок сумки и что-то бормоча себе под нос. Было неловко и жутко тихо.

Когда машина подъехала, она вдруг схватила меня за рукав. Пальцы ее были ледяными и цепкими.

— Поезжай со мной, — выпалила она, не глядя в глаза. — Пожалуйста. Я... я не смогу одна. Он может быть там... у подъезда. Пожалуйста…— В ее голосе не было и тени просьбы «парня к девушке». Это была мольба загнанного зверька, который боялся темноты.

Я посмотрел на ее бледное, испачканное и напуганное лицо, на эту ссадину. Посмотрел на открытую дверь такси. «Спасение других — отличный способ не думать о том, что сам тонешь», — промелькнуло в голове.

— Ладно, — коротко сказал я, – поехали.

***

В такси она прижалась к окну, будто пыталась стать частью двери. Не сказала за всю дорогу ни слова. Я смотрел не на мелькающие фонари, а на ее отражение в стекле — бледное, размытое пятно с темной полосой ссадины на щеке.

В голове не было мыслей. Был звук. Навязчивый, монотонный гул, как от холодильника. Где-то внутри этого гула плавала картинка: красные розы в руках Есении. Не букет, а именно розы, их восковые лепестки и шипы. Потом — рука Кена на ее плече. А потом — лицо Маши в свете фонаря, искаженное страхом.

Одно наслаивалось на другое, создавая кашу из чужой вины и боли. Я не был героем. Я был мусорным ведром, куда сбрасывали эмоциональные отходы этого вечера. Сначала неловкость Есении, а потом паника Маши.

Машино стекло было холодным. Я это почувствовал, хотя не прикасался к нему. Мне просто было холодно. Везде.

***

Я довез ее до дома, убедился, что в подъезде никого нет, и, не слушая ее сбивчивых благодарностей, просто развернулся и ушел. Мне нужно было к Паше и я шагнул во двор.

***

На улице снова веяло сыростью и холодом. Уставившись в затянутое тучами небо, я сделал глубокий вдох. Воздух наполнил собой легкие и пронесся по всему телу. Вместе с выдохом в голову пришла тишина, пустая и беззвучная, как в саркофаге. Больше не было никаких назойливых мыслей. Просто пустота. Но тишина длилась не долго. В этой пустоте промелькнула мерзкая, липкая мысль: “Вот так всегда. Чужая драма. Чужие слезы. Чужие проблемы. Отвлекись, помоги, исправь — чтобы на секунду не думать о своем собственном бардаке. Как будто, разобравшись с чужой жизнью, можно починить свою”.

Я лениво пнул валявшийся под ногами камень. Он с глухим стуком отскочил в сторону, в темноту.

“Закурить бы” – дернулось рефлекторно. Но на смену этой идеи сразу же пришла другая мысль, ясная и твердая: “Нет. Хватит курить”. Да, пора бы уже бросать эту дрянь. И я направился к Паше. Туда, где можно будет просто быть. Не героем, не спасителем, не влюбленным дураком. А просто Ефимом, у которого был самый дерьмовый день в году.

Я достал телефон. Последнее сообщение от Есении – “Как день?” – все еще висело непрочитанным. Я пролистал его вверх и на секунду задержался. Потом стер его из панели уведомлений. Не удалил, нет. Просто убрал с глаз долой.