Хранение любви

Глава 20-Есения

Есения.

Я сидела в позе лотоса на кровати в своей комнате и перебирала распечатанные фотографии. На фоне играла виниловая пластинка, Белла лежала рядом с кроватью, а кот нашел себе место на моей подушке. Комнату освещал теплый свет торшера, а пространство было наполнено ароматом недавно зажженных благовоний.

В дверном проеме показалась фигура старшего брата.

– Что, Сень, рефлексируешь? – Спросил Филипп, облокачиваясь на стену и держа скрещенные руки на груди.

– Может быть совсем чуть-чуть, – я устало хмыкнула и улыбнулась.

Старший брат прошел в комнату, и сев на край кровати, принялся рассматривать фотографии. Эти снимки я тайно делала на прогулках с Лейлой или Ефимом.

Какое-то время Филипп молчал, и не отрывая глаз от снимков, спросил:

– Не хочешь рассказать мне что случилось? – Он поднял на меня взгляд и заметил мое недоуменное лицо. – Я же вижу, что что-то не так.

И я рассказала ему обо всем произошедшем за последнее время. Рассказала о Викторе и о том, что чувствовала себя предательницей. Брат, внимательно выслушав, встал с кровати и уверенно, но дружелюбно, заявил:

– Вставай, собирайся. Поедем на наше место.

***

Спустя час пути на машине мы оказались у озера, Филипп достал из багажника плед и мы прошли ближе к берегу. Воздух, чистый и морозный, был пропитан ароматом хвои и влажной земли.

Вечер мягко и неторопливо опускался на озеро так, будто укрывал его тонкой, сизой вуалью. Вода, темная и бархатистая, уже застывала в предчувствии льда, отражая низкое небо. Вокруг была глубокая тишина, но не давящая, а совсем наоборот, умиротворяющая. Все вокруг затихало, замирало в глубоком и естественном ожидании. И в этой чистой, нетронутой темноте, наступавшей с востока, уже загорались первые звезды – холодные и бесконечно далекие маяки надвигающейся ночи.

Мы сели на старый деревянный пирс, я, как в детстве, мотыляла ногами, а брат пускал по воде блинчики, бросая камни. Проведя в тишине пару минут не глядя на меня он заговорил:

– Знаешь, в чем твоя беда, Сень? – не дождавшись ответа брат продолжил – Ты не живешь. Ты снимаешь свою жизнь. Выстраиваешь идеальный кадр в голове: вот он должен догадаться, вот – подойти. А когда кадр не выходит, ты не меняешь сюжет. Ты стоишь и ждешь, пока свет волшебным образом не упадет иначе. Так не бывает.

Он повернулся ко мне. В его взгляде не было злости – только усталая, братская досада.

– Ты как тот киоск в промзоне, – в голосе его проскользнула усмешка, но он стал тверже. – С табличкой “Закрыто навсегда”. А внутри – ты, сидишь и ждешь, что кто-то в этом громком базаре разглядит мелкий шрифт “Можно постучать”. Никто не разглядит, Сеня. Все спешат.

Я сжалась, обхватив колени.

– Ты же помнишь дедушку, – Филипп присел рядом, его голос стал глубже, – с Афгана он вернулся не таким, каким туда уходил. Но больше всего он ненавидел пассивное страдание. Говорил: “Страдать можно. Но страдать, глядя на часы, – это предательство”. Знаешь, что бы он тебе сказал сейчас?

Он посмотрел мне прямо в глаза.

– “Выбери: быть режиссером или статистом в своей же драме. Режиссер берет камеру в руки и снимает то, что хочет, даже если кадр кривой. А статиста ставят в темный угол и заставляют молчать”. Он не просто говорил. Помнишь, как он того соседа-алкаша вынес за шиворот, когда тот жену избивал? Весь подъезд шептался. Дед получил синяк, но соседка потом пироги нам носила. Так вот дед стал режиссером. Ценой синяка.

Филипп встал, отряхиваясь.

– Так что прекращай быть статистом. Сними то, что хочешь ты. Пусть кадр будет смазанным, пусть рука дрогнет. Дед бы гордился именно таким кадром, а не пустой идеальной открыткой.

Он развернулся и пошел к машине. Я не побежала за ним. Я просто сидела, "Статист", – билось в висках. "Киоск". Каждое слово – как удар. Хотелось крикнуть: "Я не жду! Я просто... боюсь испортить кадр!" Но голос не слушался, потому что в глубине души понимала, что он прав.

Я сжалась, обхватив колени так, что пальцы побелели. Горло сжалось. “Дед бы гордился…”, ага, конечно, – дед бы увидел лишь трусиху, которая даже за себя и близких не может заступиться в ее воображаемых сценариях.

Ефим

Вернувшись домой я даже не стал включать свет. На автопилоте покормил Лисму и без сил, выжатый до предела повалился на кровать, даже куртку не скинул. В голове вновь запустилась вереница из мыслей. Я раз за разом принимался прокручивать произошедшее и слова Паши.

***

Пролежав в тихом мраке комнаты около часа и собрав все мысли в кучу я решил съездить к Кудряшке. Схватив шлем и ключи от мотоцикла я выскочил из квартиры.

На улице стоял промозглый конец ноября. Воздух пах серостью и сыростью.

Подходя к транспорту я услышал неподалеку чьи-то шаги. Ко мне подбежала Маша.

– Вот ты где! Я тебя искала – таинственно прошептала она.

– Ильченко? – не на шутку удивился я. – Что ты здесь делаешь? Откуда знаешь где я живу?

– Это не важно, – проговорила Маша, делая шаг ближе, – Я должна тебя предупредить!