Хранение любви

Глава 21-Ефим

Ефим.

На улице стояла отвратительная погода: начало декабря, все вокруг серое, промозглое и противное. Я завел мотоцикл и гул мотора заполнил тишину двора, ненадолго заглушив мои мысли.

Я резко вывернул руль и выехал со двора. Вместе с холодным воздухом, от незастегнутого шлема, в лицо били мысли о том, что если я сделаю это, то так будет лучше для нее. Она увидит настоящего меня и больше не захочет иметь со мной дело. Избавит себя от будущей боли.

Прибавив газу я проскочил на желтый. Мир постепенно превращался в поток цветных пятен – свет фар, мелькающие тени и вывески. Контролируя скорость мне казалось будто я контролировал все происходящие. Казалось, если я закончу это сам, то я смогу контролировать боль, и это будет моей пустотой. Знакомой и безопасной, а не та беспомощная агония, когда бросают тебя.

Внутри стояла ледяная тяжесть. Руки немели, я дышал полной грудью, но было чувство, что легким перекрыли подачу кислорода. Мозг же в свое время подкидывал воспоминаний о том, как волосы Есении развивались на ветру, как она смеялась, держась за мою спину. “Доверяла” – пронеслась мысль, от которой в груди все сжималось.

Пытаясь оторваться от воспоминаний я сильнее сжал рукоятку газа. Ветер не просто дул где-то в ушах, он уже завывал внутри черепной коробки.

Я возил Есению так, будто мог ей что-то дать, хотя по факту был не больше, чем съемная квартирка на окраине города. Временная стоянка. Я прекрасно это понимал даже тогда, но все равно цеплялся за возможность побыть рядом.

Резко перестроившись, я случайно подрезал какую-то иномарку, которая громко прогудела в ответ.

Приближаясь к улице, где жила Есения, мозг вновь начал думать о том, что и как делать и говорить при встрече с ней. “Скажи прямо, без своих тупых колебаний. Пусть видит как эта твоя правда и натура выглядят, не в музее, не под звездами и без кофе” – твердил капитан организма.

Поворачивая к ее дому я снизил скорость. Двигатель звучал уже не так громко, обнажая тишину в голове.

Делая шаг к парадной воздух снова стал густым как сироп.

***

В подъезде стоял полумрак и запах сырости, а от кафеля тянуло холодом.

Подойдя к двери ее квартиры я снял шлем, в котором отражалось мое лицо – каменное, будто мне вынесли приговор – но оно казалось абсолютно чужим. Глубоко вдохнув я наконец позвонил в дверной замок.

Не прошло и минуты, как дверь распахнулась, а за ней показалась Есения – в домашней одежде и босиком – а за ее спиной собака. На лице девушки сначало показалось удивление, которое быстро заменило облегчение.

Одна рука была спрятана в карман куртки, вторая свисала и держала шлем – я стоял в тамбуре. Есения сделала шаг вперед – прямо на холодную плитку парадной – и этим жестом предложила мне войти.

– Не надо – я медленно мотнул головой отказываясь от приглашения. – Скажи мне лучше: с кем ты была вчера вечером? В центре. – Тон моего голоса был непривычно жестким, с ледяной спокойностью и нотами обвинения.

Кудряшка на долю секунды удивилась и несколько растерялась, но потом абсолютно спокойно, непринужденно и с облегчением ответила:

– С братом.

После ее ответа растерялся уже я и сам себе задал вопрос: “А не лжет ли она?”, но вдруг во мне вспыхнула ярость – сначала злость на Есению, потому что она ничего мне не рассказывала, а потом уже и на самого себя – потому что пришел к ней с такой глупой претензией, как ревнивый кретин и снова выставил себя дураком.

Есения продолжила что-то говорить, но собственной злости я уже не слышал ее. Мой голос стал тише и я перебил девушку на полуфразе:

– Так просто. А я уже тут догадки устроил… – ледяная пауза, после котрой из моего рта начал литься поток жестких слов, а мои глаза устремились на нее – знаешь, Есения, в чем твоя проблема? – Я сделал небольшой шаг вперед. – Ты слишком много и часто молчишь. А мир, вокруг тебя, в это время голову ломает: что же у тебя там в голове? Чего ты на самом деле хочешь? А потом мир догадывается – а ничего – я интонационно выделил последнее слово и немного развел руками. – Просто молчать ведь в разы удобнее. Удобнее, чем сказать “нет”. Удобнее, чем признаться, что тебе что-то не нравится. Страшно… а может быть и не страшно? Может быть выгодно?

На лестничной клетке повисло холодное молчание. Какое-то время она просто молчала, а ее и без того светлая кожа становилась еще бледнее, а потом посмотрела на меня, но не с обидой, а с каким-то пронзительным пониманием.

Наконец Есения заговорила – она не кричала, а ровно и тихо сказала:

– Ты пришел специально за этим? Чтобы я тебя не переносила? Чтобы я наконец сделала что-то… неудобное для тебя. Что-то не идеальное. Что-то не по моему сценарию. – Голос ее был настолько спокойным и твердым, что он резал больше крика. И теперь уже она сделала шаг вперед. – Так ведь проще? Можно будет со спокойной душой захлопнуть дверь, и выдохнув сказать самому себе, мол: “Я же знал”, да? Но знаешь, что в этом действительно не удобно? – Ее руки сжались, а голова слегка наклонилась вбок заглядывая прямо мне в глаза. – Верить. Верить, любому бреду, любой гадости, лишь бы оправдать собственный страх. Оттолкнуть первым, чтобы даже шанса не дать и не оставить… но не мне. Себе – она наставила на меня свой указательный палец.