Хранитель последнего мага

Глава 1: Демоново отродье. Мира.

— Ты опять не досыпала угля, дура безмозглая! Горн еле дышит!

Голос Отчима ударил по ушам, как хлыст. Мира вздрогнула — не сильно, не так, чтобы выдать свой страх, но плечи сами собой поджались к ушам, а спина напряглась. Старый рефлекс, выработанный годами: когда кричат — сожмись. Стань меньше. Не отвечай. Не поднимай глаз.

Она не стала оправдываться — оправдания только злили его сильнее. Вместо этого она быстро, но без суеты отставила ведро, с которым собиралась идти к колодцу, и шагнула к горну. Движения её были точными и скупыми — она научилась экономить силы и не делать лишнего. Каждое действие должно быть оправдано. Каждый жест — заметен. Лишнее движение привлекает внимание, а внимание Отчима никогда не сулило ничего хорошего.

Она взяла лопату для угля. Черенок был шершавым, отполированным до блеска в тех местах, где его касались руки. Ладони Миры знали это дерево. Знали каждую зазубрину, каждую трещинку. Мозоли — старые, затвердевшие, и свежие, ещё розовые, — привычно заныли, когда она сжала пальцы. Одна мозоль на правой ладони лопнула сегодня утром, когда она таскала ящик с инструментами: кожа треснула, и теперь на этом месте горела красная ссадина, присыпанная угольной пылью. Боль была тупой, ноющей — не острой, не кричащей, а просто постоянной, как гул в ушах после долгой работы. Мира к такой боли привыкла. Её тело всегда где-то болело, и она давно перестала отделять одну боль от другой. Болело — значит, жива.

Она зачерпнула угля, подняла лопату. Мышцы на предплечьях натянулись. Она чувствовала их — каждое сухожилие, каждый напряжённый узелок. Она была худой, почти прозрачной — ей не хватало сил для такой работы, но она никогда не просила помощи. Просить здесь было не у кого.

Уголь посыпался в горн ровной, отмеренной порцией. Искры взметнулись вверх, прочертили в воздухе золотые дуги и опали. Жар дохнул Мире в лицо, но она не отшатнулась — только прищурилась, чуть отвернув голову. Мехи задышали чаще. Горн ожил.

Отчим ещё секунду смотрел на неё — она чувствовала его взгляд спиной, между лопаток, как давящий камень, — потом хмыкнул и отвернулся к клиенту. Обошлось.

Мира медленно, очень медленно выдохнула. Она не позволяла себе выдыхать громко. Громкий выдох — это тоже звук, а любой звук мог привлечь внимание. Поэтому она выдыхала всегда тихо, сквозь сжатые зубы, и плечи её при этом чуть опускались — ровно настолько, чтобы сбросить напряжение, но не настолько, чтобы это стало заметно.

Руки всё ещё дрожали. Она сжала их в кулаки — на секунду, на две, — и отпустила. Дрожь ушла.

Мысль мелькнула и пропала: Когда-нибудь я перестану вздрагивать. Когда-нибудь этот голос перестанет меня пугать. Но не сегодня.

---

Кузница была старым, приземистым зданием, сложенным из дикого камня и кое-как промазанным глиной. Крыша — почерневшие от времени доски — держалась на огромных балках, которые скрипели при каждом порыве ветра. Внутри царил вечный полумрак, разгоняемый только светом горна. Два окна под самым потолком пропускали узкие полосы дневного света, но толку от них было мало: дым и пар затягивали всё плотной завесой, и свет казался чем-то далёким, почти нереальным — как воспоминание о солнце, которого здесь никогда не видели.

Пахло здесь окалиной — кислым железным запахом, который намертво въедался в одежду и волосы. Пахло потом — старым, накопившимся за годы работы, и свежим, потому что в кузнице всегда было жарко. И Отчим, и Томас, и она сама — все пропахли этим запахом насквозь, так, что уже не замечали его. Пахло углём и гарью, а ещё — едва уловимо — той особой сыростью, что заводится в старых подвалах.

Всё здесь было чёрным от копоти: стены, потолок, инструменты на верстаке. Даже воздух казался чёрным — тяжёлым, маслянистым, он оседал на языке угольной пылью. Мира иногда думала, что её лёгкие тоже стали чёрными внутри. Она кашляла по ночам, когда Отчим не слышал, — уткнувшись лицом в солому, чтобы не разбудить. Этот кашель был глубоким, грудным, и иногда он будил её саму: она просыпалась от удушья и долго лежала в темноте, прислушиваясь к собственному дыханию — ровное ли оно, чистое ли. И только убедившись, что воздух снова проходит свободно, она закрывала глаза.

Она стояла у горна, опершись на лопату. Пот стекал по вискам, по шее, собирался в ложбинке между ключицами и тёк дальше, под грубую ткань сорочки. Сорочка была старая, штопаная-перештопаная — Мира чинила её сама при свете очага, когда все засыпали. Иголка в пальцах, нитка через край, стежок за стежком. Она любила шить. Это успокаивало. Когда шьёшь, можно ни о чём не думать.

Волосы она прятала под плотным платком — серым, застиранным до дыр. Платок закрывал голову полностью, спускаясь до бровей и до плеч. Никто не должен был видеть её волос. Никто. Ей было жарко в этом платке, особенно летом, когда даже в тени воздух плавился, но она не снимала его никогда. Даже ночью. Даже когда думала, что никто не смотрит.

Платок был её второй кожей. Без него она чувствовала себя голой. Без него любой мог увидеть то, что она прятала с самого детства, — длинные, белые как снег волосы, которые на солнце отливали серебром, а в темноте казались лунным светом. Волосы, из-за которых соседи плевали через плечо, когда думали, что она не видит. Волосы, которые мальчишки называли «седой смертью», а кумушки у колодца — «меткой Изнанки».

Изнанка, думала Мира, вспоминая шепотки. Они говорят это слово так, будто знают, что оно значит. А сами даже прочитать его не смогут. Но им и не нужно знать. Им нужно просто кого-то ненавидеть.

Платок был её бронёй.

---

Она наклонилась за ведром. Спина отозвалась тупой болью в пояснице — вчера Отчим толкнул её, когда она проходила мимо с ящиком, и она ударилась о край наковальни. Падать было нельзя — она удержалась на ногах, сжав зубы, но удар вышел сильный. Синяк распустился к утру во всю левую сторону: багровый, с жёлтыми краями, похожий на закатное небо. Мира смотрела на него сегодня утром, когда меняла сорочку за ящиками. Он был... красивым, подумала она тогда. Странная мысль — назвать синяк красивым, — но она привыкла находить странные утешения. Если синяк похож на закат, то это почти как если бы у неё на теле было небо. Маленькое, личное.