Хранители сказки: Дом Культуры

Глава 10.1

Леля, обычно излучавшая тепло и радость, и Лель, обычно весёлый и уверенный, шли по аллее городского парка, словно тени самих себя. Точнее, Лель с невероятной для раненого в ногу человека скоростью шёл, а Леля пыталась за ним поспеть, то и дело дёргаясь, когда считала, что неугомонный брат вот-вот и свалится. Исчезновение Лады здорово подкосило их, но оба близнеца предпочитали переживать проблемы на ногах и никогда не могли усидеть на месте. В конце концов, им стоило признать, что Лада была уже достаточно взрослой, чтобы иметь право уехать и не отвечать на их звонки, не считаясь при этом пропавшей без вести, а Мара и Жива, если что, позвонят им и сообщат всё необходимое. Милана же, вдоволь испытав на себе разрушительную силу эмоций родни сделала правильно решение и ушла к друзьям в гости. Лель был не очень доволен тем, что не мог в столь нервозное и опасное время контролировать её круглосуточно, но понимал, что ей тоже необходимо было «выдохнуть». А её друзья сумеют её отвлечь от семейных разборок, свидетелем которых она стала.

В этот день, если бы не злосчастный снос ДК, они бы с сестрой руководили оркестровым кружком на концерте, но судьба распорядилась иначе. Кружки распустили, репетиции не проводились, как бы члены коллективов ни упрашивали их продолжить занятия. И они бы были рады их возобновиться, но им просто-напросто негде было это делать! А идти к Главе и упрашивать его организовать им место для занятий и репетиций было за пределом их сил и возможностей. Ещё, конечно, была гордость. Они столько сделали для города и для самого Главы, когда тот ещё был маленьким мальчиком и ходил в их ДК, и вот как он им отплатил!

«Власть развращает!» – сказал когда-то им отец. И спустя годы войн, лишений и несправедливости Лель был склонен верить словам, к которым когда-то не прислушался. А Леля всегда была с ним и разделяла эту непреложную истину, однако… Вместо пустых размышлений о несбыточном, она предпочитала мыслить практично: и её наконец осенило. Остановившись посреди пересечения дорожек, она оглядела парк. Знакомые лица и не очень лица, а там на скамейке у детской площадки вообще сидело трое бывших учеников из младшей группы и уныло смотрели на круглую крышу ротонды, под которой должна были бы выступать, если бы не закрытие ДК.

– Лёш, – хитро произнесла Леля, умышленно громко называя брата его «мирским» именем, – а что, если…?

Лель понял её без слов. В его глазах вспыхнула искорка веселья.

– Нужно попробовать, – ответил он, и пока Леля общалась с замеченными в парке учениками, Лель обзвонил остальных.

Не прошло и получаса, как на площадке перед ротондой собрались музыканты разных возрастов: от мала до велика. Скрипки, виолончели, трубы, флейты – инструменты, пылившиеся в шкафах, вновь заблестели на весеннем солнце под влиянием двух волшебников, находящихся в истинно своих стихии и времени года. Лель встал перед труппой, подняв свою старенькую, но верную дирижёрскую палочку. Леля взяла в руки только что незаметно наколдованную флейту, ощущая, как дерево под пальцами отзывается теплом.

– Сегодня, – объявил Лель, его голос дрожал от волнения, – мы сыграем Первую часть Седьмой Симфонии Шостаковича. В память о тех, кто потерял свой дом…И пусть нам не сыграть её на Девятое мая в связи с роспуском наших коллективов и сносом нашего Дома Культуры, наши прошлые старания не пропадут зря, и случайные счастливцы, гуляющее сейчас по парку, услышат единый голос наших душ!

И музыка полилась. Мощная, трагическая, пронзительная. Звуки, полные боли и надежды, заполнили парк. Лель дирижировал с такой страстью, словно вкладывал в каждый взмах палочки всю свою душу. Словно палочка в его руках была как минимум волшебной, а он был самым настоящим чародеем. Леля, закрыв глаза, отдалась музыке, ее флейта плакала и смеялась вместе с остальными инструментами. И каждый участник ныне единого в своих желаниях и чувствах оркестра вторил их мыслям, изливая наболевшее через магию их музыки.

Вокруг площадки начала собираться толпа. Люди останавливались, завороженные музыкой. Рабочие, спешащие на обед, матери с колясками, влюбленные парочки – все они замерли, словно загипнотизированные.

Вскоре к парку подъехали полицейские машины. Сирены взвыли, нарушая гармонию музыки. Полицейские, выскочив из машин, растерянно огляделись. Но вместо того, чтобы разогнать толпу, они, также зачарованные музыкой, начали аплодировать вместе со всеми.

Визг тормозов. В парк ворвался грузный человек с тяжёлым потемневшим взглядом на нездорово бледном лице. Лицо Главы города исказилось от гнева, когда он увидел «бездействие» полиции.

– Что здесь происходит?! Прекратить это безобразие! – заорал он, перекрикивая музыку.

Лель, повинуясь, опустил палочку. Оркестр единогласно затих.

– Мы бы не репетировали на улице, – спокойно ответил Лель, – если бы у нас был Дом Культуры.

– Арестовать его! – взвизгнул Глава, указывая на Леля. – За организацию несанкционированного мероприятия!

Полицейские двинулись к Лелю, но не успели они его схватить, как Леля выхватила у него дирижёрскую палочку.

– Продолжаем! – крикнула она, и оркестр заиграл снова.

Полицейские растерялись. Толпа слушателей начала возмущаться, когда сотрудники полиции стали двигаться уже в сторону Лели, которую все знали как Лену. Оркестр вновь замолк, и все смогли услышать, как Лель напоминает полиции и Главе города, как лично брал разрешение на проведении репетиции к Девятому мая на ротонде в этот день, и им всё согласовали.