Хранители. Ушедший бог

Глава 19. Да будет наказан по заслугам

– Я чувствую себя как на допросе инквизитора.

– Ты когда-нибудь имел с ними дело? Участвовал в судебных процессах, пытался смягчить сердца дознавателей?

– Нет.

– А я пытался. Надо признать, сражаться у меня получается лучше, чем внушать милосердие жестоким фанатикам.

Рамсес смотрел на Ливия, одного из своих лучших бойцов, закованного в кандалы, и старался подавить желание освободить его немедленно. Медей потерял доверие к своим воинам, ожидал предательства даже от самых проверенных солдат, поэтому приказал немедленно устроить облаву всех подозреваемых в измене. Уже удалось выявить несколько перебежчиков: с ними жестко разбирался Талькав. Рамсесу же предстояло определить, может ли он доверять своему вечно скрывающему что-то бойцу.

– Знаешь, как это было? Я помню те времена, когда между ранними христианами начались теологические раздоры: разные группы по-своему толковали священные тексты, либо же не сходились во мнении, что именно считать священным, а что – греховным и запретным. Священнослужители в итоге решили взять ситуацию под свой контроль, определяя неугодных богословов еретиками, чтобы они не проповедовали свою ложь, и не распространяли ее среди людей.

– Темные были времена. Хорошо, что современный мир стремительно развивается. Я уверен, скоро этот церковный трибунал упразднят.

– Если бы это было так!

– А вы не пытались внедрить в их систему кого-нибудь из наших?

– Я предлагал Медею, но он отказал.

– Почему?

– Потому что мы не имели права вмешиваться в столь значимые исторические события, решать за людей, как им относиться к собственной вере. Архонт сказал, что мы будем смягчать сердца, помогать оправдывать невиновных, но, как ты понимаешь, на этих судах все были невиновными. Из неподвластных человеческому понимаю существ есть только мы, хранители, и народцы, но нас к суду не привлекали. Вместо этого страдали люди: просто инакомыслящие из-за своих взглядов, богачи из-за чужой зависти и желания отнять их имущество, соседи из-за бытовых ссор, бедные слои населения. Сам знаешь, чтобы начать процесс, инквизиторам достаточно было дать срок для сбора сведений: порядочные верующие граждане сами должны были приходить с доносами обо всем подозрительном, а из-за действующей презумпции виновности именно обвиняемым в ереси и колдовстве нужно было доказывать невиновность. А это было просто невозможно: как доказать, что ты чего-то не делал, если ты этого действительно не делал? Тем более, выбить признание пытками было легче простого. Судили даже повитух из-за их таланта принимать роды, и уважения, которым они пользовались.

– Почему ты мне это рассказываешь? – Ливий сощурил свои разноцветные глаза. – Намекаешь, что ко мне тоже применима презумпция виновности, и из меня будут пытками выбивать какие-то признания?

– Я это к тому, что в свое время присутствовал на многих судебных процессах. Основной целью инквизиции было возвращение грешника в лоно Церкви, но, когда обвиняемый не собирался возвращаться к свету, инквизиторы передавали его светской власти (ибо сами не могли наказывать смертью) со словами debita animadversione puniendum[26].

– Понятно, если я сам не признаюсь в грехах и преступлениях против хранителей, ты передашь меня в руки нашей собственной светской власти – достопочтенному булэ или другим стратегам. Верно? Только в чем я должен признаться? Я служу архонту не первое столетие, и всегда был верен клятвам.

Это правда, Рамсес и сам понимал, что поведение Ливия было безупречным, но его постоянно одолевали сомнения и подозрения. Они были неоформленными, ведь парень действительно не совершал проступков серьезнее, чем конфликты с другими воинами, но интуиция настойчиво требовала приглядываться к нему внимательней... А теперь и Медей заподозрил в Ливие предателя.

– Давай будем откровенны, лишь так я смогу вытащить тебя отсюда, и восстановить в правах.

– Я готов, стратег, мне нечего скрывать.

– Тогда расскажи, что ты от нас скрыл.

Взгляд Рамсеса был пронзительным, и парень несмотря на свою выдержку опустил глаза.

– Я не предавал Медея, – упрямо повторил он.

– А кого ты предал? – стратег почувствовал, что его боец пытается играть словами, уйти от вопросов, увиливая с ответами. – Меня? Своих сослуживцев? Кого или что ты предал, Ливий?

– Я не предавал архонта и его миссию.

– В первую очередь мы служим Лунару, и есть только его миссия, – вычленил главное стратег. – Значит, дело в Луноликом.

Рамсес наблюдал за расширенными ноздрями парня, сведенными скулами. Обычно он мастерски владел собой, но после выводов Рамсеса выдал чувства. Вот что значит задавать верные вопросы, и слушать в первую очередь то, о чем умалчивают.

– Ливий, я тебе не враг. Я никогда не требовал откровенности, ибо все мы имеем право на прошлое. Но сейчас, в положении, в котором мы оказались, у нас нет возможности быть деликатными. Под угрозой само наше существование, поэтому Медею нужно знать, можно тебе доверять, или нет. Расскажи правду, и я защищу тебя, если это будет возможно.

Боец криво усмехнулся.

– Если это будет возможно, – повторил он. – Я уважаю тебя, стратег, ты хотя бы не даешь пустых обещаний.