Хранительница носков

4.

Это была странная учеба. Утром полагалось прийти к старушке, которая считалась помощницей кастелянши, а на самом деле разбирала всякие тряпки, хорошо, хоть чистые. Нужно было сидеть рядом с ней, выслушивая её почти неразборчивые слова и «перенимать» знания. Она что-то бормотала про какие-то пары, парные вещицы, однотонность, пяточки-носочки. Напрягая слух и пытаясь разобрать её речь, я почти не смотрела, что она делает.

После обеда я должна была являться к господину магу, младшему ученику магистра Лютина, который коротко рассказывал что-нибудь о магии, чуть-чуть учил меня письму, немного объяснял, как вести себя с высокопотсав… высокпосатлен… с господами, богатыми и важными: поклон, книксен, глаза в пол, «да, господин», «нет, господин». Ещё рассказывал бессчетное количество легенд, историй и преданий, от которых у меня в голове становилось звонко, словно в пустом медном котелке, сами собой закрывались глаза, хотелось склониться на сложенные на парте руки и, сладко зевнув, задремать. Но каждый раз, как меня тянуло закрыть глаза, молодой ученик магистра произносил что-то такое тревожащее об ответственности, о важной то ли миссии, то ли комиссии, что я выполняла в замке, что моё сердце вновь сбивалось с ритма, а ладони покрывались холодным, липким потом. Я не понимала, а спросить боялась.

Почти всё время мне хотелось плакать – мне всё время, с утра и до самой ночи, было страшно и тоскливо. В огромных помещениях замка, таких богатых, таких роскошных, где потолки были такой высоты, что наш приют в два этажа легко поместился бы в них, я чувствовала себя маленькой незаметной песчинкой, никому не нужной и одинокой. Коридоры, в которых я никак не могла разобраться и запомнить дорогу, двери, надписи на которых я с трудом могла прочесть – читать в приюте нас почти не учили, главное было рукоделие, –  всё вызывало панику.

Некоторые служанки насмешливо кривили рты, глядя на моё любимое приютское платье. Наверное, надо было одеваться как-то по-другому. Но как? Об этом тоже надо было спрашивать у господина мага – младшего ученика магистра Лютина? На это я никак не могла решиться. И всё больше зажималась, ожидая насмешек.

В общей едальне, где мне полагалось питаться, на меня смотрели кто с жалостью, кто с презреньем: оказывается, был такой столовый прибор – вилка, которого я раньше не видела. И конечно, когда попыталась им есть, получился цирк. Все смеялись, а я плакала, - в приюте были только деревянные ложки, и пользоваться вилкой меня никто не учил.

Кроме того, нужно было запоминать имена всех служанок, лакеев, горничных, кухарок и поварят, хорошо бы – конюхов, садовников и стражников. Всё путалось у меня в голове, и я боялась обидеть кого-то, неправильно назвав имя. 

Но среди служащих замка были и вообще ужасные люди. Вот главная кухарка, к примеру. Та самая женщина, что кормила меня в самый первый вечер на кухне.  Эта женщина, как только меня видела, щурила левый глаз до узенькой щелочки, а над правым так высоко вздергивала бровь, что всё лицо перекашивалось как у рычащей собаки. Из-за этого, а ещё из-за рук, упёртых в бока или сложенных на могучей груди, казалось, что хозяйка кухни сейчас выгонит меня, да ещё тумаков надаёт в догонку. Аппетит мой и так не привычный к разнообразию и изобилию еды, и вовсе терялся.

Всё было плохо. Но даже это всё было ещё не всё! В комнате, где я только ночевала, мне тоже было страшно. Я  привыкла к общей спальне, что вмещала всех девочек приюта. Там было слышно, как тоненько попискивает во сне Велька, как натужно сопит Армина, как бормочут даже во сне наши вечные болтушки Велинка, Риттика и Ольгуца, как поскрипывают старые деревянные кровати, когда кто-нибудь переворачивается. Я настолько привыкла быть среди людей, и днем, и ночью, и на прогулке, и сантурии [сантурия – святое место, храм] и в бане, и даже в уборной, что в самое темное время, ночью, в этой хоть и маленькой комнате, мне было страшно и одиноко. Кроме того, я боялась проспать…

 Но самый сильный ужас в меня вселяло другое – я не знала, чего от меня хотят, а то, что многого ждут, было понятно как ясный день. А вдруг захотят чего-то мерзкого, такого гадкого, чего я себе и представить не могу? От этого страх становился только сильнее, порой перерастая в панику.

Прошла пара недель в неизвестности и страхе. Я стала лучше разбираться, что делает старушка, которой полагалось помогать. Вот только она сдавала на глазах: всё чаще заговаривалась и всё чаще замирала с безучастным видом над работой. В такие моменты я какое-то время молча сидела рядом, ожидая, что старушка очнется, а затем, опасаясь, что пожилую женщину накажут за не выполненную работу,  начинала разбирать вещи.

И это было странной работой. Перед нами со старушкой в огромных коробах высились кучи носков. Мужских носков разных цветов и оттенков, фактур и качества, материалов и размеров. В одном коробе были носки темные: темно-синие, темно-зеленые, фиолетовые, коричневые и бордовые, в другом посветлее: красные, серые, лазурные, бирюзовые, оранжевые, ещё в одном вовсе белые, желтые или бежевые. И только разбирая эти носки по парам, я начинала понимать, что неспроста старушка что-то такое бормотала про пяточки-носочки, парные вещицы и тому подобное.

У меня получалось плохо. Я часто неправильно собирала пары. То по размеру не совпадали, то по оттенку, то разные были носочки, то пяточки… Но я спешила, стараясь сделать как можно больше работы, чтобы, когда старушка ненадолго придёт в себя, успела бы исправить мои ошибки.