Хранительница угасшего света

Глава 5. Найти своё место

Я лежала на кровати, уставившись в переливающийся потолок. Кристаллы мерцали, словно далёкие звёзды, и в их свете комната казалась одновременно уютной и чужой. Уютной — потому что здесь было тепло, тихо, не пахло перегаром и не слышались пьяные крики. Чужой — потому что всё это не было моим. Пока не было.

Сколько уже прошло с тех пор, как я покинула свой мир? Неделя? Месяц? Время здесь текло иначе — то растягивалось в бесконечность, то сжималось в один миг. Я всё ещё не могла привыкнуть к этому странному ритму.

Вспоминала друзей — и сердце сжималось. Как они сейчас? Что думают о моём исчезновении? Наверное, ищут. Или уже смирились, решив, что я просто пропала без следа… Представила, как Лёва листает наши совместные фото в телефоне, как Макс нервно курит у подъезда, как Тая плачет, уткнувшись в подушку. От этих картин в глазах защипало, и я поспешно смахнула непрошеную слезу.

Рука невольно потянулась к маленькому предмету, спрятанному под подушкой. Вытащила его, сжала в ладони — старый MP3‑плеер, потрёпанный, с поцарапанным экраном. Когда‑то он был моим спасением: в наушниках растворялись крики родителей, уличный шум, собственные страхи. Музыка становилась мостом в иной мир — мир, где я могла быть кем угодно.

Теперь плеер безжизненно лежал в руке. Батарея давно села, а зарядного устройства у меня не было. Да и вряд ли здесь нашлась бы подходящая розетка. Я провела пальцем по трещинке на корпусе — след падения с парты в шестом классе. Тогда я так испугалась, что он сломался… но он выжил. А теперь — нет.

«Ещё недавно это было одним из немногих смыслов моей жизни», — подумала я с горькой усмешкой. Как странно: вещи, которые казались незаменимыми, теряют значение в одночасье. И не потому, что они плохие — просто мир вокруг изменился так резко, что прежние опоры больше не работают.

А родители… От одной мысли о них внутри что‑то болезненно сжалось. В памяти вспыхнули обрывки прошлого: затхлый запах перегара по утрам, пустые бутылки под столом, вечно красные глаза отца, его невнятная ругань сквозь зубы. Мать — с потухшим взглядом, в застиранном халате, безвольно опущенными плечами. Они почти не работали — то ли не могли, то ли не хотели. Жили на жалкие пособия, перебивались случайными заработками, а большую часть денег тратили на выпивку.

Я всегда была для них обузой.

«Опять ты со своими книжками! Лучше бы полы помыла!» — кричала мать, вырывая из рук томик стихов. Её пальцы, покрытые трещинами от бесконечной стирки, дрожали от злости.

«Чего вылупилась? Иди найди себе работу, дармоедка!» — рычал отец, едва завидев меня на пороге кухни. Его взгляд, мутный от вчерашней попойки, прожигал насквозь.

Наверное, теперь им даже легче. Больше не надо терпеть мою «непутёвость», не надо краснеть перед соседями за дочь‑неудачницу. Не надо выслушивать упрёки соцработников, не надо искать деньги на мою школьную форму. Теперь они могут спокойно пить, валяться на продавленном диване и жаловаться на жизнь — без меня.

Горькая усмешка тронула губы. Вот я — «дочь ректора», обладательница особого дара, а всё равно остаюсь той же Кариной, которую когда‑то не смогли полюбить самые близкие люди. Той самой девочкой из низшей касты, которую с детства учили, что она ничего не стоит.

Тихий стук в дверь заставил вздрогнуть.

— Карина? Ты проснулась? — голос Лиры донёсся сквозь толщу древесины, тёплый и живой, как луч солнца в пасмурный день.

Я медленно поднялась, чувствуя, как ноют мышцы после вчерашнего ритуала с картой. Подошла к двери, потянулась к ручке — и замерла. Дверь не поддавалась. Ни на миллиметр.

Попыталась снова, уже сильнее. Бесполезно. Холодная поверхность оставалась неподвижной, будто вросла в стену. Ладони вспотели от беспокойства — а вдруг я что‑то сделала не так вчера? Вдруг дверь теперь навсегда захлопнулась для меня?

— Лира! — окликнула я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Но в нём всё же проскользнула нотка паники. — Дверь не открывается!

За дверью послышался лёгкий вздох, а затем приглушённый смешок:

— Ну конечно. Забыла предупредить: изнутри она работает иначе.

— В смысле? — я провела ладонью по гладкой поверхности, пытаясь нащупать хоть что‑то похожее на механизм. Ничего. Только холод камня и едва уловимая вибрация, будто под кожей двери билось чужое сердце. От этого ощущения по спине пробежал холодок — не страх, а скорее трепет перед чем‑то неведомым.

— Представь её живой, — пояснила Лира, и в её голосе зазвучали наставнические нотки, но без тени насмешки. Она искренне хотела помочь. — Как организм. Видишь жилки? Чувствуешь дыхание?

Я прищурилась, всматриваясь в текстуру дерева. Сначала ничего не различала — просто тёмная, отполированная поверхность. Но потом…

…Потом заметила. Тончайшие линии, расходящиеся от центра, словно сосуды. Слабое, почти незаметное движение — будто дверь действительно дышала, втягивая и выпуская воздух. От этого открытия внутри вспыхнуло странное чувство — будто я разгадала тайный шифр, открыла дверь в новый мир.

— Хорошо, — пробормотала я, проводя кончиками пальцев по этим «жилкам». Они были едва ощутимы, но я чувствовала их — как пульс, как биение жизни. — Дальше что?

— Не нужно крови, — продолжила Лира. — Но представь, что она тебе нужна. Вообрази себя со стороны: вот ты достаёшь нож, вот касаешься пальца, вот капля падает… Но не на пол — в саму дверь. Напитываешь её силой.

Я закрыла глаза, выстраивая образ. Вот я стою перед дверью. Вот моя рука тянется к поясу, где нет никакого ножа — но он появляется в воображении, холодный и острый. Вот лезвие касается кожи, и алая капля повисает в воздухе…

В этот момент в памяти вспыхнули лица друзей. Их смех, их голоса. Я вспомнила, как мы вместе смеялись над глупыми мемами, как тайком ели чипсы в школьной библиотеке, как обещали друг другу: «Мы всегда будем вместе». А потом — обшарпанные стены родительского дома, пустые бутылки на столе, равнодушные взгляды. Всё это смешалось в один клубок боли, обиды и тоски. Но вместе с тем во мне поднялась волна упрямой решимости.