Хранительница Вечного леса

Глава 2

За этими мыслями я неспешно дошла до своего домика в самой глухой чаще, где переплелись корни столетних елей и стелился вечный туман. С виду он был больше похож на грубоватую, но ухоженную избушку дровосека: низкая, крытая темным драньем, с одним закопченным окошком. Но это была лишь обманчивая личина, маскировка для случайных путников, которых здесь, к счастью, почти не бывало.

Я толкнула дубовую дверь с простой железной скобой вместо ручки и перешагнула порог. И как всегда, меня на мгновение охватило легкое головокружение от перехода. Снаружи — тесная хижина, внутри — просторные, уютные хоромы. Свернутое пространство, как объяснил мне когда-то леший, ворочая своим мохнатым затылком. «Лесная магия, девица, древняя. Место внутри больше, чем снаружи. Привыкай». Я не просто привыкла — я обожала это. Благодаря этой магии я могла обустроить себе целую квартиру с гостиной, спальней и даже маленьким кабинетом с полками, уставленными странными здешними трактатами и… парой любимых книг, чудом оказавшихся в моей сумке в тот день.

В нос ударил божественный букет ароматов: только что испеченный хлеб на закваске из лесных трав, тушеные с кореньями грибы и что-то сладкое, вероятно, пирог с брусникой. Моя домовушка Агата, маленькая, кругленькая и вечно в движении, не просто любила готовить — она творила на кухне настоящую магию, даже без всяких заклинаний. Ее глазки-бусинки всегда блестели от азарта, когда она вынимала из печи новое творение. Она была существом скрытным и пугливым, обладающим даром мимикрии и ухода в иное измерение дома. При любом стуке в дверь или появлении постороннего (кроме лешего, с которым они связывались странной, ворчливой дружбой) Агата попросту растворялась в воздухе, словно ее и не было.

Но сейчас лешего не было. В доме пахло только едой, сушеными травами и теплым деревом. И была она одна. И рыжий толстый кот Васька, мой единственный земной «багаж», появившийся в этом мире вместе со мной. Он лежал на широкой резной лавке, развалившись на подушке, сшитой специально для него, и лениво умывал лапу.

— Пришла наконец-то, — проворчал он, едва удостоив меня взглядом своих желтых глаз. Он разговаривал. Это было одним из самых странных и приятных сюрпризов этого мира. Здесь он обрел дар речи и не упускал случая им воспользоваться, особенно для критики и требований. — Я уже совсем оголодал. Живот к спине прилип, чистая правда.

— А что, Агата тебя без меня не кормит? – подколола я, с наслаждением скидывая неудобные, но такие дорогие сердцу туфли и усаживаясь на скамью возле массивного дубового стола.

Прямо передо мной из воздуха, с легким хлопком, будто лопнул мыльный пузырь, материализовалась сама Агата в своем вечном бело-сером платочке и переднике. Она расставила на столе дымящиеся миски и глиняную кринку с молоком.

— Обойдется, — отрезала она, сердито хлопая ложкой по столу. — Вон, в подполе мышей полно, не пройти. Пусть сначала свою кошачью работу сделает, а потом угощения требовать будет. Даром, что ли, я пироги с мясом пеку?

— Злые вы обе, — обиделся Васька, отворачиваясь и принимаясь вылизывать уже безупречно чистый бок с таким видом, будто его незаслуженно оскорбили. — Уйду я от вас. В лес. Наймусь к лешему на службу, он меня ценит. Говорил!

— Куда, интересно? – хмыкнула я, наливая себе душистого чая из самовара, который топился тут же, на печи, и был моей особой гордостью. — Ближайшая деревня в пяти километрах от опушки. А до нее еще через пол-леса идти. Или ты мышей боишься, а на волков и тварей лесных уже смелость нашлась?

Васька фыркнул и, сделав вид, что ему совершенно неинтересен разговор, демонстративно уткнулся носом в подушку, продолжая ворчать под нос что-то не очень лестное о нас обеих. Но с места он так и не сдвинулся. А запах свежего пирога уже заполнил всю горницу, смешиваясь с запахом смолы и осени за окном. И это был запах дома. Пусть и такого странного.

Поев до отвала Агатиного пирога с дикой малиной, я ушла в свой кабинет. «Ведьмино гнездо», — как ворчала моя домовушка, косясь на дверь. И она была по-своему права.

Комната была моим настоящим убежищем. Воздух здесь всегда был густым и пряным, пах сушеным чабрецом, полынью и ромашкой. Под самым потолком, перевязанные грубыми нитями, висели пучки трав — зверобой, собранный на летнем солнцепеке, мята с лесной поляны, душица, чей аромат напоминал о самых жарких днях. На полках, аккуратно расставленные по углам, красовались не муляжи, а аккуратно сделанные чучела местных птиц и мелких зверушек — ястреб-перепелятник с остекленевшим взглядом, лиса с оскаленной мордой, несколько пестрых зимородков. Я не охотилась на них — леший приносил мне тех, кто погиб своей смертью, чтобы я могла изучать обитателей леса, знать каждую мышцу, каждое перо.

И посередине, на большом столе из темного, почти черного дерева, стоял главный мой инструмент и гордость — большой стеклянный шар, размером с тыкву. Его я создала сама, неделями собирая утреннюю росу с паутин, плавила на особом огне кварцевый песок из лесного ручья и вкладывала в него каплю собственной силы. Леший с Агатой сначала ахали-охали, кружили вокруг него и делали обережные круги, заявляя, что это «не по-людски» и «баловство одно». Но потом, видя, как я с его помощью отслеживаю распространение порчи на дубраве или ищу заблудившихся крестьян из деревни, привыкли и даже стали относиться с суеверным почтением.

Сейчас шар мерцал тусклым молочным светом, ожидая моего прикосновения. Но вместо него я засела за свои отчеты. Кипа пергамента, гусиное перо и чернила, сделанные из чернильного орешка и сажи. Хозяйка леса должна быть педантичной. Я скрипела пером, заполняя столбцы цифр: сколько деревьев посажено дриадами, сколько саженцев погубил последний ураган, сколько мешков грибов собрали за сезон грибники из деревни. Земная привычка к учету и систематизации оказалась здесь бесценной.