Хранительница Вечного леса

Глава 3

Утро началось куда активнее, чем я предполагала. Только-только я села за стол, на который Агата уже поставила тарелку с дымящейся овсяной кашей с лесными ягодами и кружку душистого иван-чая, как в дом со страшным грохотом влетел Васька. Он уходил на свою ночную прогулку, как обычно, с видом короля, ищущего приключений, а возвращался теперь с перемазанными в хвое боками и взъерошенной шерстью.

Я до сих пор понятия не имела, как у этого рыжего колобка на коротких лапах хватает сил так резво нестись, при его-то солидном весе. Но факт оставался фактом: когда Васька был чем-то всерьез напуган или возбужден, он двигался с грацией и скоростью пушечного ядра.

— Караул! Тревога! Все пропало! — заверещал он, не сворачивая с траектории и с размаху плюхнувшись на скамью так, что та жалобно заскрипела. Его желтые глаза были круглыми от паники, усы торчали в разные стороны. — В лесу пропали крестьянские дети! Целых пятеро! С вечера не вернулись! Бедный, бедный лес! Сюда же сейчас нагрянут крестьяне! С вилами, с косами! Много-много сердитых крестьян! Они все вытопчут!

— То есть детей тебе не жалко? — хмыкнула я, уже вставая из-за стола и отодвигая почти нетронутую кашу.

Сердце у меня неприятно и часто застучало где-то в горле.

Дети в лесу пропадали редко, при мне — ни разу. Но леший, попивая как-то вечером мой вишневый сок, рассказывал, что лес к малышам снисходителен. Тропинки сами раздвигаются, чтобы не дать упасть в овраг, волки отводят глаза и уходят глубже в чащу, а старые дубы шелестят листвой успокаивающе, если ребенок напуган. Практически всегда всех находили живыми и невредимыми, отсыпавшимися в барсучьих норах или убаюканными песнями русалок у тихих заводей. Сам лес, древний и мудрый, словно следил за тем, чтобы никто из его настоящих, диких обитателей не тронул крестьянских детей.

Но леший, смахнув тогда пену с усов, добавлял и другое. Голос его становился глухим и серьезным. Бывали, конечно, и несчастные случаи. Грибники проваливались в подземные пещеры, кого-то задевало падающее дерево во время бури, а иногда натыкались на те тропы, что вели не туда, куда нужно смертным. От этого не был застрахован никто.

Я надеялась, что в этот раз обойдется без них. Глубоко вздохнув, я уже мысленно составляла план: проверить шар, послать весточку лешему, пока он не скрылся в самых дебрях, и… да, приготовиться к визиту тех самых сердитых крестьян. Васька, в общем-то, был не так уж и неправ.

С шаром, увы, вышла полная неудача. В ответ на мое сосредоточенное вглядывание он лишь подергивался молочными туманами, изредка показывая размытые пятна зелени, будто дразня. То ли он в самом деле не знал, где дети, то ли, капризничая, не хотел делиться со мной информацией, словно вредный ребенок. Я уже собралась применить к нему уговоры посущественнее, как вдруг воздух в доме сгустился, запахло мхом и прелыми листьями, и в комнате, словно из самой тени, возник леший.

Он стоял, поскрипывая лаптем, его борода, сплетенная в косички с вплетенными шишками, казалось, шевелилась от нетерпения.

— Собирайся, хранительница, — прогудел он, косясь на мой бесполезный шар. — Пойдем детей искать, ты да я. Что-то магия в лесу расшалилась, ветер поет не ту песню. Чувствуется. Унять ее надобно, а заодно и малых отыскать.

Леший, при всей своей природной сущности, с тонкой материей лесной магии дружил своеобразно — как медведь с хрупкой фарфоровой вазой. Он предпочитал действовать грубой силой, мог прикрикнуть на непослушный ручей или пригрозить дубу кулаком. Колдовство же, по его словам, было делом сугубо бабьим, тонким. «Сила эта должна подчиняться только женщине, — ворчал он. — У нас голова для другого. Потому у леса и должна быть хранительница». В данном случае — я.

Так что пришлось мне по-быстрому переодеться в посконное рабочее платье, не забыть теплый платок (магия магией, а сквозняки в чащобе были вполне реальными), взять котомку с заранее заготовленными амулетами-оберегами и отважно топать в лес под руку с моим мохнатым спутником.

Поиск наш больше походил на странный квест. Леший, ворча, «спрашивал дорогу» у старых пней, которые отвечали ему едва слышным скрипом. Я же пыталась слушать сам лес: где тревожный щебет птиц, где беспокойный шелест листвы. Мы шли, будто по невидимой нити, то расходясь, то снова сходясь.

В какой-то момент я наткнулась на абсолютно круглую полянку, где каждый цветочек был повернут точно в мою сторону. Это было явным знаком. Леший, подойдя, фыркнул:

— Вот видишь, мое дело — силушку применить, а твое — знаки читать.

Он топнул лаптем о землю, и от его ступни побежала легкая дрожь, заставляя колебаться траву.

— Эй, боровички, — гаркнул он в сторону семейства подозрительно нахальных грибов. — Не видели тут кудрявых птенцов человечьих?

Грибы, конечно, молчали, но мне почудилось, что самый большой из них кивнул шляпкой в сторону старого высохшего русла ручья.

Мы двинулись туда. И вскоре до нас донесся смех — звонкий, детский, и отчаянное мяуканье. Обогнув скалу, поросшую мхом, мы увидели идиллическую картину. Пятеро детей, целых и невредимых, сидели в огромном, уютном дупле старого дуба, который явно подставил им свои корни как ступеньки. Они были перепачканы земляникой и счастливы. А перед ними, важничая, расхаживал Васька. Он что-то увлеченно рассказывал им на своем кошачьем, видимо, приписывая себе все лавры спасителя.

— Видите? — прошептал я лешему. — Лес их и присмотрел.