Хранительница Вечного леса

Глава 4

Следующие несколько дней было на удивление тихо и почти медитативно. Лес за окном погрузился в серую, дымчатую пелену, завешенную бесконечными нитями дождя. Погода портилась все сильнее и увереннее, осень вступала в свои права. Зарядили обложные дожди — не яростные ливни, а монотонные, упрямые, стирающие краски и превращающие тропинки в хлюпающие ручейки. С запада подули влажные, пронизывающие ветра, гнущие макушки елей и срывающие с деревьев последние, промокшие насквозь листья. Небо плотно заволокло низкими свинцовыми тучами, не оставляющими ни просвета, ни намека на солнце. И температура, конечно же, опустилась окончательно, напоминая, что летние платья пора убирать в сундук. Теперь на улицу без длинного плаща из плотной ткани и капюшона было не выйти.

И мы с Агатой, как два заправских домоседа, занялись обустройством внутреннего мира, пока буйствовал внешний. Дом наш наполнился такими уютными, хозяйственными запахами, что даже Васька просыпался и блаженно щурился.

Я устроилась за своим кабинетным столом, разложив перед собой пожелтевший, пахнущий временем и кореньями фолиант под названием «Учебник юного зельевара, или Не проварись в котле!». С ним было весело: автор, некий маг Элдрид, то и дело вставлял язвительные комментарии на полях («Если у тебя на этом этапе зелье позеленело — беги, глупец, пока не поздно!») Я, с серьезным видом ученицы, собирала целебные настойки. В крохотных пузырьках из темного стекла уже настаивались на спирту кусочки коры железного дерева (от лихорадки), лепестки лунного цветка, собранные в полнолуние (для ясности ума), и иголки колючей сребролистки (для заживления ран). Воздух в кабинете горьковато пах алхимией.

Агата же царствовала на кухне, превратив ее в филиал волшебной кондитерской. Она с шумом и треском закрывала на зиму грибы, закатывая их в банки с душистыми травами. На плите в медном тазу булькало и пенилось варенье из последней лесной брусники, а воздух был густ и сладок до головокружения. Рядом, на столе, выстроились в ряд бутыли с будущими наливками — на шишках, на мяте, на кедровых орешках. Агата, покрасневшая от жара печи, совала мне то ложку с вареньем («Попробуй, не пристало ли?»), то рюмочку мутноватой жидкости («Простуду как рукой снимет!»)

Васька, этот умный сибарит, благоразумно отлежался дома, не выказывая ни малейшего желания мокнуть под холодным дождем. Он избрал себе место на теплой лежанке у печи, растянулся там, как рыжий коврик, и вставал только по двум причинам: чтобы поесть, и чтобы пройтись мимо моих пузырьков, демонстративно чихнув на них — видимо, высказывая таким образом свое ценное мнение о моих алхимических опытах.

В общем, каждый был занят своим делом.

Через несколько дней унылой мороси небо слегка прочистилось. Из-за рваных, уносимых ветром туч выглянуло солнце — не жаркое, ласковое летнее, а холодное, осеннее, яркое и обманчивое. Лучи его были длинными и косыми, они не грели, а лишь подсвечивали мир, превращая каждую каплю на пожухлой траве в сверкающий бриллиант. Но уже одно его появление подняло настроение всему лесу: где-то радостно прокричала сорока, с ветки сорвалась стайка птиц, и даже угрюмые ели казались чуть менее мрачными.

Я решила не упускать момента и, подождав, пока самые коварные лужи и липкая грязь на тропинках чуть подсохнут, стала собираться. Надела плотные шерстяные чулки, старые, проверенные резиновые сапоги с забавными лягушками по бокам (подарок какой-то русалки) и собрала корзинку для сбора трав. Самое время было идти на дальнее болото, за редкими местными травками — плакун-травой и болотным багульником, которые собирали свою силу как раз перед наступлением первых заморозков.

Но, как это обычно и бывало в моей новой жизни, у местных богов (или просто у Судьбы) на меня оказались свои, куда более незамедлительные планы.

Не успела я, закутанная в длинный теплый плащ из овечьей шерсти с глубоким капюшоном, перешагнуть порог своего дома, как прямо передо мной воздух затрещал, будто разорванный шелк. Он свернулся в синеватый вихрь, пахнущий озоном и чем-то металлическим, и из этого импровизированного портала прямо в мои заветные, чуть подсохшие лужицы выпал… мужик.

Да, самый настоящий мужик. Ну, мужчина, ладно, хотя сути это не меняло.

Он был высоким, стройным, чертовски симпатичным, с правильными чертами лица и коротко остриженными темными волосами. Но сейчас его изящность была несколько скомпрометирована: дорогой камзол из парчи с вышитыми серебряными узорами был порван в нескольких местах и испачкан в земле, а на щеке краснела свежая царапина. Он тяжело, с хрипом дышал, опираясь на руку, и панически озирался, словно за ним гналась сама смерть.

Его взгляд, дикий и растерянный, нашел меня. Мужчина подскочил, схватил меня за плечи цепкими, удивительно сильными пальцами и заговорил скороговоркой, почти не выдыхая:

— Помоги, ведьма! Ради всего святого, скрой меня от глаз дурных! Они уже близко!

В его глазах стоял неподдельный, животный ужас.

Мой внутренний Устав хранительницы, который я сама же и составила, четко и сухо напоминал: я должна защищать живность в лесу. Любую, вплоть до последней мошкары, если ей грозит вымирание. Красавчики в дорогих, хоть и порванных, камзолах, да еще и падающие с неба, к категории «лесной живности» не относились. Так что я имела полное законное право ткнуть его посохом в бок, указать направление на ближайшую деревню и послать этого господина далеко и надолго.

Но…

Во-первых, я была, в глубине души, барышней добросердечной и слегка любопытной. А во-вторых, он назвал меня «ведьмой» без тени насмешки или страха, а с отчаянной надеждой, как называют последнюю спасительную соломинку.