Хранительница Земли

Глава 2. Тюрьма из стекла

Шрам заживал. Физически. Врачи делали все возможное и невозможное — лазерные процедуры, выжигавшие память о ране вспышками голубоватого света, специальные мази с запахом медикаментов и химии, силиконовые пластины, которые она должна была носить по двенадцать часов в сутки, ощущая на лице постоянное, липкое присутствие инородного тела. От глубокой, рваной раны, оставленной грубым лезвием, осталась розовая линия, тянущаяся от скулы почти до самого уголка губ. При определенном освещении она казалась просто тенью, при резком — четким швом, сшившим ее прежнюю жизнь с нынешней. Для пластической хирургии это была почти победа. Для Луны — пожизненный приговор к самоизоляции.

Ее мир, и без того неширокий, сжался до размеров двухкомнатной квартиры, до точных квадратных метров, которые она могла контролировать. Она стала призраком в собственной жизни, беззвучной тенью, скользящей между комнатами. Шторы — плотные, цвета бордо — были постоянно задернуты, превращая солнечный день в мягкий, безопасный полумрак, а ночь — в абсолютную черноту. Она научилась передвигаться бесшумно, будто боялась спугнуть саму тишину, ставшую ее единственной подругой. Ее глаза, когда-то яркие и живые, с любопытством взиравшие на мир, теперь чаще всего были опущены вниз, изучали узор на ковре или тексты на экране. Взгляд в зеркало стал коротким, выборочным. Никаких задержек. Никакого созерцания.

Главной, почти единственной связью с внешним миром стал экран монитора. Луна с отчаянной решимостью, свойственной загнанным в угол существам, выстроила себе цифровую крепость. Она нашла удаленную работу — вела скромный учет для небольшого интернет-магазина экологичных товаров, составляла контент-планы для блогеров, чьи натянутые улыбки и идеальные жизни вызывали у нее лишь усталую пустоту. Она стала виртуозом в общении через текст: вежливым, эффективным, невидимым. Ее сообщения были безупречны по форме и бессодержательны по сути. Голосовые звонки она отменяла под любым, даже самым абсурдным предлогом («извините, срочно прорвало трубу»). Видеосвязь была под абсолютным, железным запретом. Ее аватарки — нейтральные пейзажи, ее имя — просто «Луна К.», без фамилии.

Единственными живыми людьми, которых она допускала в свою новую, сжавшуюся реальность, были родители и сестра. Но даже с ними общение претерпело изменения.

Родители, Елена и Артем, были геологом и биологом, людьми земли и жизни, вечными романтиками полевых экспедиций. Они бороздили просторы планеты в поисках редких минералов или изучения хрупких экосистем в заповедных уголках. Их редкие, прерывистые видеозвонки приходили из разных часовых поясов: то на фоне заснеженных, дышащих вечным холодом вершин Камчатки, то в палатке под гипнотизирующий шум тропического ливня в Амазонии.

— Луна, солнце мое, как ты? Как самочувствие? — голос матери всегда звучал чуть встревоженно, с легкой дрожью, которую не могли скрыть даже помехи спутниковой связи. Ее глаза на экране пытались всмотреться в полумрак за спиной дочери.

— Все хорошо, мам. Отлично, правда. Работаю. Много читаю, — Луна всегда отводила камеру ноутбука или телефона так, чтобы в кадр попадал только нейтральный потолок или стена с постером туманности Андромеды. Она научилась улыбаться голосом, изменяя его тембр, делая его легче, воздушнее. — Как там ваши гейзеры? Нашли что-нибудь интересное?

— Может, нам приехать? — вклинивался отец, его загорелое, обветренное лицо хмурилось, образуя глубокие складки озабоченности вокруг глаз. — Экспедицию можно передать коллегам. Ты не одна должна со всем этим справляться.

Паника, острая и липкая, сжимала ей горло.— Нет-нет-нет! Я серьезно, пап. У меня все под контролем. Алиса тут, она со мной. Вы занимайтесь наукой, это важно. — Она вкладывала в слова всю силу убеждения, на какую была способна. Они и так винили себя за то, что не были рядом в ту ночь, за то, что их жизненный выбор — служение планете — оставил дочерей без защиты. Она не могла отнять у них еще и дело всей жизни, не могла позволить, чтобы ее травма сломала их хрупкий, гармоничный мир. Их любовь была огромной, но дальней, как свет далеких звезд. Он грел, но не согревал вплотную.

Близкой, по-настоящему, была только Алиса.

Алисе было девятнадцать, и она была гением, скитальцем и анархистом цифрового мира. Ее стихия — элегантные строки кода, таинственные лабиринты нейронных сетей, темные уголки интернета, куда лучше не соваться обычным пользователям. После нападения на сестру она бросила учебу в престижном техническом вузе (временно, как она утверждала) и почти насильно переехала к Луне, заявив, бросая рюкзак с оборудованием посреди комнаты: «Мне срочно нужна тихая, непрослушиваемая квартира для тестирования систем безопасности одного очень важного банка. Твоя подходит идеально. Буду платить половину счетов. Взломом пентагоновских серверов займемся потом».

Они жили в странном, но удивительно комфортном симбиозе. Луна, цепляясь за рутину как за спасательный круг, готовила еду, создавая иллюзию уюта и нормальности в пространстве, пахнущем книгами и лавандой из склянок. А Алиса обеспечивала безопасность этого пространства, окружив его цифровым частоколом. За несколько дней она «зашила» их Wi-Fi многоуровневым шифрованием так, что к нему не мог подключиться даже соседский кот с чипом, установила у двери миниатюрные камеры с системой распознавания лиц, которая слала оповещение не только на телефон, но и на умные часы, и написала автономную программу-«паука», которая день и ночь мониторила сеть, выискивая любые упоминания имени Луны, ее старого аккаунта или того инцидента в «Эклипсе».

— Лу, смотри-ка! — Алиса, сидя, поджав ноги, на широком подоконнике с ноутбуком на коленях, похрустывала солеными чипсами. Ее взгляд был прикован к нескольким бегущим строкам кода на одном экране и новостной ленте на другом. — Тот клуб «Эклипс»… Официально закрыт навсегда. Санстанция, нашла у них в вентиляции целую колонию редких грибков, опасных для здоровья. Какая жалость, — в ее голосе звучала едкая ирония. — А эти трое… дай-ка посмотреть обновления. — Ее пальцы замелькали по клавиатуре, отстукивая резкую, быструю дробь. — Парень с ножом, тот, коренастый… уже сидит. Правда, за другое — грабеж аптеки. Но сидит. Остальные двое… — она прищурилась, — слиняли из города месяц назад. Сообщения в соцсетях оборвались, родственники открещиваются. Думаю, им очень доходчиво намекнули, что лучше не появляться в ближайшем радиусе. Эффективно.