Хранительница Земли

Глава 3. Наследник с пустотой внутри

Дождь стучал по бронированной крыше монотонным, унылым ритмом, будто отбивая последние секунды чьей-то жизни, которую он когда-то знал. Айзек Стрэнд смотрел в запотевшее, тонированное окно, не видя мелькающих размытых огней ночного города. Они были просто цветными пятнами, лишенными смысла. В его руках лежал холодный, тонкий планшет из сплава, не существующего на Земле. На экране застыла сложная трехмерная схема нового квантово-нано процессора «Нексус-9» — проект, который должен был совершить тихую революцию в земной микроэлектронике, подтолкнув ее на пятьдесят лет вперед. Но цифры, линии и голографические обозначения расплывались перед глазами, теряя четкость и превращаясь в другой, навязчивый образ: осколки стекла, падающие в медленном, почти грациозном танце в темноте, искаженные светом фар чужие лица, и оглушительная, физически давящая на барабанные перепонки тишина, наступившая после удара.

Авария. Всегда возвращалась к нему в такие тихие, промежуточные моменты — между встречами, в лифте, в первые секунды пробуждения. Не цельным воспоминанием, а осколками, каждый из которых был острым и ранил по-новому. Резкий, неестественный визг тормозов, который издавала машина старшего брата, Ривена. Глухой удар о бетонное ограждение, от которого содрогнулось все нутро. Стекло, рассыпавшееся на тысячи алмазных осколков, падающих звездным дождем в темноту ночной трассы. И самое страшное — не крик, а его полное, леденящее душу отсутствие. Ривен в момент столкновения не издал ни звука. Ни стона, ни предсмертного хрипа. Он просто… выдохнул, приняв удар на себя, преднамеренно повернув руль в последний миг, чтобы защитить пассажирскую сторону, где сидел пьяный, беспомощный, ничего не соображающий Айзек. Жертва ради младшего, недостойного брата. Это знание жгло Айзека изнутри хуже любого пламени.

Их отец, Кал Стрэнд, стоял на похоронах под черным зонтом, сделанным из каррарского мрамора — дорогая, бессмысленная безделушка, подчеркивающая статус и превосходство даже в час всепоглощающего траура. Он не смотрел на младшего сына. Его взгляд, холодный и тяжелый, как свинец, был прикован к закрытому ковчегу из полированного тусканитового сплава, добытого в недрах их родной планеты, Элириума. Ковчег был пуст — тело, согласно их традициям, подверглось возвращению в энергию, — но символизм был важнее. Когда церемония закончилась, и остались лишь они двое под накрапывающим земным дождем, отец подошел ближе. Его голос, лишенный дрожи и эмоций, прозвучал тихо, но с такой силой, будто вбивал гвозди прямо в сознание Айзека:
— Ты должен был быть за рулем, — произнес Кал. — Ривен был трезв. Он всегда был собран, точен, предсказуем. Ты — нет. Ты — сплошной хаос и импульс. Теперь корпорация на Земле, наша миссия здесь и все, что с этим связано, — твоя единственная оставшаяся ответственность. Пойми это. Единственная.

Ответственность. Не любовь. Не гордость за продолжение рода. Не прощение. Ответственность как наказание, как тяжкий крест, как пожизненная каторга. В этом одном слове заключался весь холод их расы, их логики, их вечного расчета.

А потом была Лин. Невеста Ривена. Инопланетянка их расы, с элегантными, чуть заостренными кверху ушами, которые она тщательно скрывала под водопадом серебристых волос, и глазами неземного, переливчатого цвета — смесь фиолетового, синего и серебряного, как у туманности Андромеды. Теперь в этих прекрасных глазах была только пустота, черная дыра, поглотившая весь свет. Она стояла у символической могилы, положив длинную, тонкую ладонь на еще не осевшую землю, где покоился не только ее любимый, ее избранный по всем законам Вибрационного Резонанса, но и будущее их ребенка. Выкидыш случился через два дня после аварии. Тело Лин, и так ослабленное непривычной гравитацией и химическим составом земной атмосферы, не вынесло двойного шока — потери партнера по резонансу и чужеродной, агрессивной среды, которая была для женщин испытанием. Ребенок, гибрид двух миров, его жизнь стала также невозможна при таких обстоятельствах.

Лин не винила Айзека вслух. Она просто перестала с ним говорить. Вообще. Она осталась на Земле, выполняя какую-то неясную, тихую миссию от Высшего Совета Элириума, и изредка появлялась в корпоративных лабораториях, холодная и отстраненная, как прекрасный, но безжизненный призрак. Айзек помогал ей материально, обеспечивал безопасность и доступ к ресурсам — это был его долг, его крест, его часть вины. Иногда он видел ее в лифте или в конце длинного коридора. Она смотрела сквозь него, будто он был пустым местом, стеклом, воздухом. И эта тишина была громче любых упреков.

Айзек с силой отложил планшет на кожаном сиденье, потерев переносицу. Головная боль, тупая и навязчивая, как заноза, стучала в висках в такт дождю. Но хуже боли были провалы. Провалы в памяти, словно кто-то аккуратно вырезал ножницами целые фрагменты из киноленты его жизни. Врачи-земляне, лучшие неврологи, разводили руками, списывая все на тяжелейший посттравматический синдром, сотрясение, психосоматику. Но он-то знал. Он чувствовал. Это было что-то иное, более тонкое и зловещее. Как будто кто-то взял высокоточный ластик и стер не сами события, а самые острые, эмоционально заряженные моменты, оставив лишь сухую канву: место, время, лица. Он помнил ту самую вечеринку в «Эклипсе», после которой, как он смутно думал, все и покатилось под откос. Помнил ссору с какими-то местными, чьи злые, искаженные алкоголем лица мелькали в создании. Помнил, как Ривен увел его оттуда, раздраженный до предела, молчаливый, сжатый в тисках холодного гнева. Потом — густой, непроницаемый туман. И следующий кадр: уже авария, едкий запах гари, пластмассы и… крови. И собственная невыносимая, животная, всепоглощающая вина, затопившая его с головы до ног.

Но иногда, в редкие, пограничные секунды между сном и бодрствованием, когда защитные барьеры сознания ослабевали, ему мерещились обрывки. Не образы, а ощущения. Запах — не дорогого парфюма или клубного дыма, а чего-то простого, чистого, почти аскетичного. Может, свежего белья? Или осеннего дождя на асфальте? Или… мыла? И чувство — чьего-то прикосновения. Не нежного, а резкого, дергающего, почти грубого. Но в этом движении была странная… стремительность. И ощущение, что это движение было спасительным. Потом — туман снова. Бред. Наверняка бред. Порождение травмированной психики, которая пыталась создать хоть какую-то связь, хоть какую-то тень заслуженного спасения там, где была лишь его собственная роковая ошибка.