Хроники дома на перекрестке миров

Пролог

ЭПИГРАФ:

Шаги и тиканье часов в пустынном доме разносились

шепот вдруг произнесенных слов, едва слетевши растворились

пустынный дом стоящий на сплетении дорог

пристанище для путников и прочих

укроет от обид, хлопот и мелочных тревог

и дел отложит в долгий ящик срочных

в нем тихий треск поленьев за решеткой

к нему сплетаются дороги средь миров

к нему идут уверенной походкой

неся монетки в качестве даров

всяк проходящий мимо, знает

откроются пришедшему врата

если путник соблюдает

старинной клятвы, произнесенные слова:

«Однажды двери, скрытые от многих

Срастаясь кронами деревьев по бокам

Под взглядом сил могущественных, строгих

Откроются уставшим ходокам

И каждый кто заплатит звонкою монетой

Найдет ночлег, возможность отдохнуть

И путеводною звездой, заветной

Ему за это озариться дальний путь»

ПРОЛОГ:

Иван Иванович Клятый был человеком не прихотливым, пятидесяти с небольшим лет от роду. Слово «Клятый» досталось ему от предков, и хоть иные шёпотом толковали, будто корень его от слова «клятва» или, того пуще, «проклятый», сам Иван Иванович на это внимания не обращал. Он был простым лесником, смотрителем таёжных угодий, и клятва у него была одна — молчаливая и нерушимая: беречь свой лес. Детей своих Иван Иванович не знал, но подозревал, что где-то они, возможно, и есть, ибо пару лет по молодости пришлось поездить по разным угодьям и лесным хозяйствам, оставляя по себе не только след на тропе, но и, как водится, добрую память в сердцах местных девчат. Но осела жизнь именно здесь, у подножия седого горного массива, о который, как зелёное море, разбивались его бескрайние владения. Иван Иванович был нем от рождения, но всё остальное при нём было, как и у всякого человека, хорошо и ладно, а кое-что — и куда как лучше. Был он среднего роста, плечист и кряжист, будто старый корень. Волосы его, отливавшие серебром, были белы, как лунь, и резко контрастировали с загорелой, продубленной ветрами кожей. Но главное — его глаза. Цепкие, цвета молодой хвои, зелёные и ясные, они всякого поражали остротой взгляда. Он мог заприметить серую белку на сером же суку метров за пятьдесят, разглядеть след рыси в сумерках и отличить по едва заметной дрожи листвы, дует ли ветер или крадётся зверь. У леса от него не было тайн. Он знал все звериные тропы и лежанки, исходил все ягодные поляны да грибные чащобы. Избушка его, срубленная собственными руками из крепких лиственничных брёвен, стояла на пригорке, неподалёку от подножия гор. Скрипучая, неказистая, пропахшая дымом, хлебом и смолой, она была ему и крепостью, и пристанью. Иван Иванович жил в ладу с собой и миром, и ему большего не требовалось. В тот день тучи нависли плотным, свинцовым покрывалом над владениями Ивана Ивановича с самого утра, отчего в избушке, даже с зажжённой лампой, царил тревожный полумрак. Воздух был неподвижен и густ, предвещая не просто грозу, а нечто большее. Он, как и было заведено уже долгие года, встал с постели, негромко покряхтывая. Старые кости чутко чуяли тяжесть в атмосфере. Постоял у окна, глядя, как ветер треплет макушки сосен, потом поставил на ещё не остывшую печь старый, в мелких оспинах-вмятинах, чайник и ловким движением подкинул горсть лучинок к теплящимся в печном чреве углям. Огонь с тихим шипением ожил, затрепетал багровыми языками, отбрасывая на стены пляшущие тени. Пока Иван Иванович вышел во двор, на крылечко, да освежился после ночи ледяной колодезной водой, с размаху плеснув её на лицо и затылок, чайник и закипел, возвещая об этом дружным, нетерпеливым посвистыванием. Возвращаясь в тепло, он стряхнул с сапог налипшие комья влажной земли. Достав с полки крынку с жёлтым, душистым маслом, нарезав ломтями тёмного, плотного ржаного хлеба, который сам пек по субботам, да достав пару сваренных накануне яичек, Иван Иванович неспешно принялся завтракать. Тишина в доме была не пустой, а наполненной: потрескивание поленьев, мерное тиканье стенных часов, да тихое мурлыканье старого котяры, трущегося о его валенки. Свое небольшое хозяйство Иван Иванович любил без лишних сантиментов, но крепко. Десяток несушек, суетливых и важных, пара спокойных коз, да этот самый старый котяра, вечный и молчаливый спутник, — вот и все, с кем Иван Иванович коротал свою жизнь в немом согласии. И, по своему разумению, был он счастлив. В этом был весь его мир, понятный и обустроенный. Закончив завтрак и накормив животину, Иван Иванович смахнул со стола крошки тяжёлой, натруженной ладонью, взял со стены висевшее на ней потрёпанное годами, но чистое и смазанное ружьишко, и, одевшись для дальнего похода в просмоленную брезентовую накидку и высокие сапоги, вышел во двор. Воздух по-прежнему висел тяжёлой завесой, и первые редкие капли дождя забарабанили по крыше. Заправив из объёмной, замасленной канистры стоявший во дворе старенький, видавший виды внедорожник, Иван Иванович чиркнул замшей, сел за руль, с привычным рокотом завёл мотор и, развернувшись на площадке перед домом, отправился объезжать свои владения. Обычно на это у него уходило два дня, по окончании которых он возвращался в свою избушку, и жизнь продолжалась своим чередом, как ни в чем не бывало.

Но не в этот раз.

Доехав до берега большого озера, идеально круглого и неподвижно-спокойного, что пряталось меж вековых сосен, растущих по его берегам частоколом, Иван Иванович почувствовал укол тревоги. Озеро было правильным, словно его вычертили циркулем на карте. Вода стояла зеркальной гладью, отражая свинцовое небо без единой морщинки. И тут его взгляд, привычный к малейшим отклонениям, зацепился за странность. На противоположном берегу должна была быть его заимка — бревенчатый сарайчик и сложенная поленница. И хоть через все озеро разглядеть что-то определённое было сложно, он отчётливо видел: противоположный берег густо поросший огромными соснами под самый урез воды. Ни намёка на просеку, на прибрежную поляну, на которую вот уж сколько лет он выезжал, чтобы передохнуть и перекурить. Не поверив своим глазам — а своим глазам, он верил безоговорочно, — Иван Иванович резко дёрнул ручку КПП и направил внедорожник по берегу озера, петляя по накатанной годами дороге. Колёса глухо шлёпали по влажной земле, ветви хлестали по стёклам, но он не замечал, весь в одном стремлении — доказать себе, что это ошибка, игра света, его собственная усталость. Спустя десять минут, ровно столько, сколько всегда требовалось, он выехал аккурат на место, где должна была быть поляна и его заимка. Но ни поляны, ни тем более заимки не было и в помине. Совсем. Так словно никогда и не было. На её месте, вплотную к воде, росли такие же древние сосны, их корни, толстые, как удавы, сплетались в единый ковёр, а хвоя лежала толстым, нетронутым слоем. Ни щепки, ни следа костра, ни вмятины от колёс. Он заглушил двигатель, и внезапно навалившаяся тишина оглушила его. Вышел из машины, медленно, словно скованный.