Хроники дома на перекрестке миров

"Первая"

Он не стоял на земле, ибо земли здесь не было. Он не был пришпилен к скале или астероиду. Сплетение частокола, просторный двор и сам Дом с тёплым светом в окнах неслись в абсолютной пустоте, что была полнее любой полноты. Это был сам Космос. Со всех сторон, насколько хватало взгляда — и предела этому не было — простиралась Вселенная. Галактики, закрученные в светящиеся водовороты, проплывали так близко, что их свет окрашивал деревянные стены в фантастические цвета. Туманности, рождающие звёзды, клубились прямо из-под дощатого пола крыльца, а Млечный Путь опоясывал частокол величественной, сияющей рекой. Здесь не было «верха» и «низа», а лишь вечный, величественный танец мироздания.

И в это сердце бесконечности сходились дороги.

С внешней стороны частокола, словно кольцо Сатурна, опоясывая всё владение, лежала широкая, как проспект, каменная мостовая. И уже от неё — вперёд, назад, вбок, вверх и вниз — разбегались, сплетались и расходились вновь сотни троп. Они не были статичны. Это был живой организм. Одни пути лежали строго прямо, вымощенные неведомым камнем и ясные, как стрела. Другие — петляли, пересекались друг с другом, создавая немыслимые узоры. Третьи — на глазах возникали из ничего или же, наоборот, начинали стираться, проваливаться сквозь реальность, словно набросок на мокром стекле. Все они подчинялись одному простому и неумолимому закону: дорога существует, пока по ней идёт Путник. Если из тьмы между звёзд к Дому направлялась живая душа, то её путь возникал мгновенно — выстраиваясь под самый её шаг. Чем ближе путник, тем дорога была яснее и прочнее. А те тропы, что вели в миры, забытые странниками, потихоньку угасали, стирались из реальности, оставляя после себя лишь намёк, воспоминание о пути. Но они не умирали насовсем. Они ждали. Ждали первого шага нового гостя, чтобы вспыхнуть вновь, протянув ему руку помощи из самой вечности. И в этот миг десятки таких сияющих нитей были протянуты к Дому. Десятки дорог, по которым шли или вот-вот должны были на них ступить те, кто искал кров, ответы или спасение. И для каждого из них Дом был единственной точкой опоры в головокружительном танце галактик.

Простая дорога, отсыпанная мелким щебнем, сквозь который кое-где прорастала упрямая трава, начала формироваться неспешно. Она тянулась к Дому плавно, словно река, находящая своё русло, слегка виляя в звёздной пустоте. Путник пока не появлялся, но сама Вселенная уже знала о его намерении, выстраивая для него путь. И вот, дорога, встретившись с мощёным кольцом у частокола, замерла в ожидании, как протянутая рука.

Он выпал на неё внезапно и болезненно.

Сначала из ничего, из разрыва в самой ткани реальности, показалась нога в высоком, пыльном сапоге. Она мгновенно подкосилась, и колено с глухим стуком ударилось о щебень. Затем — руки в поношенных кожаных перчатках, которые едва успели выброситься вперёд, чтобы смягчить падение. А затем, рывком, будто его вышвырнула неведомая сила, на дорогу выпало всё его тело. Это был молодой человек, лет двадцати пяти. Он был чрезвычайно худ; его щёки впали, а кожа на скулах натянулась, обнажая резкий, уставший контур. Но одет он был прилично, даже богато: прочные, хоть и потёртые в пути, кожаные одеяния добротного покроя, некогда дорогой плащ, собранный в простой узел через плечо. Он не шёл — он спасся. Сейчас он завалился на бок, и из его горла вырывались хриплые, прерывистые вздохи. Казалось, он пробежал не марафон, а всё расстояние между мирами, не переводя дух. Через пару минут, собрав остатки сил, он перекатился на спину. Его грудь всё ещё вздымалась в хаотичном, жадном хватании воздуха, словно у рыбы, выброшенной на берег. Он лежал на холодном камне, раскинув руки, и смотрел вверх. А там, вместо неба, медленно плыла спиральная галактика, заливая его бледное, испуганное лицо холодным, безразличным сиянием.

Отдышавшись, он с трудом поднялся на ноги и, тяжело опираясь на дрожащие колени, пошатываясь, побрёл в сторону Дома. На поясе, рядом с пустым ножнами, беспомощно болтался обломок меча — лишь рукоять и короткий, обломанный край лезвия, уродливый свидетель недавнего боя. Весь недолгий путь до Дома он шёл, запрокинув голову, с немым удивлением в глазах, оглядывая Вселенную, что кружила вокруг, сияя немыслимыми красками туманностей и хороводами галактик. Голова шла кругом от этого величия. «Что это за место? Где я?» — лихорадочно недоумевал путник, и в его душе боролись страх и надежда. Внезапно он вскрикнул и схватился за левое предплечье. Его лицо исказила гримаса острой, жгучей боли, будто изнутри его прожигал раскалённый клинок. Ноги вновь подкосились, и он грузно рухнул на колени, сжавшись в комок и пытаясь переждать спазм. Отдышавшись, он кое-как, почти на четвереньках, дополз до самых Врат Дома. Массивные дубовые створки, навеки вросшие между двумя исполинами, были закрыты. И на их тёмной, испещрённой годовыми кольцами поверхности, будто выросшие из самой древесины, светились таинственным мягким светом вырезанные строки. Они не двусмысленно, как закон мироздания, гласили об оплате за вход:

«Однажды двери, скрытые от многих

Срастаясь кронами деревьев по бокам

Под взглядом сил могущественных, строгих

Откроются уставшим ходокам

И каждый кто заплатит звонкою монетой

Найдет ночлег, возможность отдохнуть

И путеводною звездой, заветной

Ему за это озариться дальний путь»

Стиснув зубы от новой волны боли в предплечье, путник расстегнул правой, ещё послушной рукой, кошель на поясе. Пальцы дрожали, когда он, с трудом поймав одну-единственную серебряную монету, вытащил её. Две другие выскользнули и, звякнув, упали в сплетение узловатых корней, что образовывали дорогу пред вратами, и покатились куда-то в звёздную пустоту, теряясь в сиянии далёкой туманности. Левая рука путника по-прежнему висела плетью, мёртвым грузом, и было видно, что она не слушается своего хозяина, живя своей собственной, тёмной и болезненной жизнью. Монетка, приложенная к древесине, будто растаяла, войдя в створы без единой помехи, как капля воды впитывается в сухую землю. Дом принял плату. С глухим, веским скрипом, полным древней силы, дубовые створы медленно и величественно разошлись, уступая путнику проход. За ними открылся вид на огромный внутренний двор, залитый неестественным, но уютным светом, источник которого было не найти. Воздух пах дымом, сеном и чем-то неуловимо чужим. Прямо перед ним, у конюшни, стояло несколько лошадей разных мастей, мирно жевавших овёс. Поодаль виднелись две кареты — одна простая, дорожная, вторая — с гербами, чьи символы были незнакомы. А ещё правее, прислонившись к частоколу, замерла невиданная машина. Цельная, словно вылитая из металла и стекла, на четырёх чёрных колесах, она поблёскивала в отблесках света от проносящейся по звёздному небу двойной звезды, выглядевшей здесь как причудливая игрушка. Он вошел, и тяжёлые ворота с тем же неторопливым скрипом начали закрываться за его спиной, отсекая внешнюю вселенную. Ощупав левую руку — всё ту же безжизненную плеть, висящую вдоль тела, — путник заковылял к дому. Его путь лежал мимо каменного колодца в центре двора. У его среза сидела пожилая, но прямая как прут женщина. Её лицо было испещрено сетью мелких, старых шрамов, словно её когда-то иссекли тысячи крошечных клинков. Она неспешно пила воду из деревянного ковша, но её взгляд — спокойный, внимательный и пронзительно острый — был прикован к нему. Она не произнесла ни слова, не кивнула, не подала и вида, что заметила его истощённый вид и бесполезно висящую руку. Она просто наблюдала, с холодной ясностью хищной птицы, пока он, чувствуя этот взгляд на своей спине, добирался до широких ступеней крыльца и тяжёлой двери в Дом.