Хроники Эларии. Прежде чем мир рухнет

Глава 7. За городскими стенами

Мирослав остановился. Граница Топорной Равнины… Он не мог больше смотреть назад. Деревня, словно выцветшая гравюра, уходила в дымку воспоминаний, растворялась в утреннем мареве над полями. Дома казались спичечными коробками, кузница – жалкой лачугой, а вся его прошлая жизнь – сном, от которого он, наконец, пробуждался. Тяжесть в ногах была не только от пройденного расстояния, но и от груза невысказанных слов, несбывшихся надежд и оборванных связей. Ком в горле сдавил, как железный обруч, не давая вздохнуть полной грудью. Ветер, словно насмехаясь, трепал его волосы, принося с собой терпкий запах полыни, смешанный с дымом очагов – запахи, которые когда-то казались родными, а теперь – чужими, ненужными.

Глубокий вдох – попытка удержать ускользающее прошлое, запечатлеть в памяти последние мгновения детства, перед тем, как шагнуть в бездну неизвестности. Он помнил каждую трещину на глиняной печи в их доме, каждый удар отцовского молота по наковальне, каждый взгляд Лены, полный то ли надежды, то ли отчаяния. Все это – его якорь, его цепи, от которых он, наконец, избавился. Или, по крайней мере, так ему казалось.

Ветер, настойчивый и холодный, как рука могильщика, пробирался под грубую ткань рубахи, нашептывая предостережения о том, что впереди его ждет нечто более жуткое, чем простое одиночество. Мирослав невольно поежился, но не от холода - ему почудилось, будто сама земля под ногами слегка подрагивает, словно живая плоть, реагирующая на предательство.

За спиной послышался тихий, скрипучий голос:

– Решился все-таки, Мирослав?

Юноша вздрогнул и обернулся. На камне, возле дороги, сидел старый Йорген, местный знахарь и отшельник. Его лицо, изрезанное морщинами, казалось высеченным из камня, а взгляд был пронзительным и всевидящим.

– Ты… ты что здесь делаешь, Йорген? – Мирослав невольно запнулся, смущенный тем, что его уход не остался незамеченным.

– Провожаю, – усмехнулся старик, обнажив редкие желтые зубы. – Дорога дальняя, опасности подстерегают на каждом шагу. Глупо идти в одиночку.

Мирослав нахмурился. Он всегда побаивался Йоргена, считая его немного не в себе. Его странные речи, затворнический образ жизни и слухи о колдовстве вызывали суеверный ужас у большинства жителей Топорной Равнины.

– Я сам справлюсь, – буркнул Мирослав, отворачиваясь.

Йорген соскользнул с камня, словно тень, и приблизился. Он протянул Мирославу небольшой, туго стянутый кожаным шнурком мешочек.

– Возьми. Здесь травы, собранные в самую короткую ночь года, в пору цветения папоротника. Спрячь получше и береги. Может статься, что они уберегут тебя от лиха всякого. От дурного глаза, от стрелы шальной, от слова злого.

Мирослав нерешительно взял мешочек, чувствуя сквозь грубую ткань сухой шелест трав и едва уловимый, терпкий аромат.

– К чему это, Йорген? Зачем мне это?

Старик лишь усмехнулся в ответ, потрепал Мирослава по плечу костлявой рукой и прохрипел:

– Береженого Бог бережет. Ступай с миром, Мирослав. Да не забудь, что всяк сам кузнец своего счастья.

И прежде чем юноша успел задать еще хоть один вопрос, Йорген словно растворился в воздухе. Лишь мгновение назад он стоял рядом, а теперь на дороге не осталось никого, кроме Мирослава и его сомнений. Смущенный и удивленный, Мирослав огляделся, но старик исчез, словно его и не было. Словно призрак, возникший из тумана и вновь в него канувший. Зачем Йорген это сделал? И куда он так внезапно исчез? С этими вопросами Мирослав спрятал мешочек в карман и продолжил свой путь, который пролегал через лес Эмберблум.

Лес встретил его молчанием, настороженно следя за каждым шагом. Эмберблум славился не только своими призрачными отблесками янтаря, что играли на коре деревьев, словно лес дышал внутренним светом, но и тем, что был домом для древних трентов – молчаливых стражей леса, редко вступающих в контакт с жителями Эларии. Этот лес, крупнейший на континенте, раскинулся на многие лиги, его границы терялись в легендах и туманах. Местные жители шептались, что тренты были первым творениями Творцов, задолго до людей и других рас. Их гигантские силуэты, напоминающие переплетение корней и древесных стволов, можно было заметить лишь краем глаза – они растворялись в тени деревьев, прежде чем кто-либо успевал их разглядеть.

Коренные обитатели леса были не просто его хранителями, но и частью самой его сути. Говорили, что тренты способны чувствовать боль каждого дерева, услышать шепот каждого листа. Если путник оказывался слишком дерзок, чтобы нарушить покой леса – срубить священную березу или оставить следы пожара, – тренты могли выйти из тени. Они не были кровожадными, но их справедливость была безжалостной: нарушители исчезали бесследно, а их вещи находили спустя годы, опутанные корнями и мхом, словно лес сам забирал свою дань.

Однако, несмотря на эту угрозу, Эмберблум привлекал многих. Его янтарные блики, появляющиеся особенно ярко в сумерках, завораживали путешественников. Легенды гласили, что это отсвет магии Творцов, заключенной в самом сердце леса. Иногда эти отблески собирались в причудливые узоры, напоминающие руны или символы, которые люди пытались расшифровать, но так и не смогли понять их смысл. Некоторые считали, что лес таким образом предупреждает о надвигающейся опасности, другие – что он просто играет со своими гостями, как кошка с мышью.

Воздух в Эмберблуме был насыщен странным, почти осязаемым ощущением времени. Старые деревья, чьи стволы достигали невероятной толщины, казались живыми свидетелями тысячелетий. Папоротники, укрывающие землю, создавали мягкую подушку под ногами, а запах смолы и мха витал повсюду, вызывая чувство, будто ты попал в какой-то другой мир, где время течет медленнее, а природа правит безраздельно.

Местные охотники рассказывали, что иногда можно услышать глубокие, низкие звуки, похожие на рокот далекого грома, – это тренты общались друг с другом, используя древний язык, который не мог понять ни один смертный. Эти звуки, эхом разносящиеся между деревьями, могли как успокаивать, так и вселять тревогу, в зависимости от намерений леса.