Хроники Кармы: Зов Бездны

Глава 1. Трещина в тишине

Опять этот звук.

Не дождь – он даже приятный, убаюкивающий. Нет, это гул. Гул пустоты, оставшийся в ушах после школьного ада. Как будто кто-то выключил звук у мира, но оставил вибрацию. Невыносимую, пульсирующую, почти нереальную.

Меня зовут Эва. Мне пятнадцать и я – призрак. Не в прямом смысле этого слова, просто... незаметная. Невидимая, серая мышка в ярком, шумном мире Садбери.

Город старается: осенью клены – будто пылают, озеро Рэмси сверкает, даже старые шахтерские холмы заросли травой, став почти живописными.

А я? Я словно пятно размытого графита на этой акварели. Я такой человек, который из двух вариантов всегда выбирает не тот. Иногда мне кажется: я просто не отсюда. Я не совсем здесь, никто никогда меня так не обманывал, как я сама себя. И если бы нытье сжигало калории, я стала бы ужасно тощей очень быстро.

Школа… каждый день - проверка на прочность невидимости. Я вжимаюсь в стены, пока мимо проносятся стайки живых - цветные, громкие, настоящие. И их энергия отталкивает меня - мало, кто понимает меня, да и я тоже не особо врубаюсь. Я не вписываюсь ни в их разговоры, ни в их взгляды.

Моя форма - серый мешковатый свитер, джинсы. Униформа невидимости. Камуфляж для призрака, боюсь мечтать - мне кажется, наверху кто-то слышит мои мысли и говорит: Так, это вычеркиваем! Ведь те, кто творят незаметны. Заметны те, кто вытворяют, а голос...

Он заперт глубоко внутри, будто в колодце, закованном цепями. Слова не вылезают. Даже простое “привет” - для меня подвиг. Даже взгляд - пытка, нужно быть сильным, чтобы, когда хочешь, побыть слабым. Лучше быть тихой Эвой, лучше раствориться. Главное - научиться принимать себя такой, какая ты есть. А дальше процесс деградации пойдет проще.

Обед - священное уединение. Моя крепость - дальний угол библиотеки или скамейка у старой сосны, где иголки шепчут громче мыслей. Я ем один и тот же бутерброд (сыр и огурец, спасибо, мама), читаю фэнтези (мир, где я могу быть кем-то другой), и наблюдаю. Друзья, по сути, ведь как бриллиант: встречаются редко, стоят дорого, а подделок очень много.

Там, у входа, “солнечная” группа: Джесс, Лиам, Челси. Они излучают свет. Их мир - тёплый, насыщенный. Мой - серый и холодный. Я не завидую им, просто… не умею быть звучной. Не все козыри стоит выкладывать даже перед друзьями. Это они сегодня друзья, а завтра? К тому же друзья могут проболтаться недругам.

Всегда есть предел, за которым наступает безразличие, а факты - вещь упрямая, но беда в том, что те, которые отрицают факты, как правило, еще упрямее. И всё же. Иногда я думаю - а вдруг я не просто странная? Вдруг я… не совсем из этого мира?

Дорога домой - тоже квест. Я не сажусь в автобус. Я иду пешком. Мимо озера, где серые волны как будто шепчут что-то на непонятном языке. Мимо “Big Nickel” - огромной серебряной монеты, торчащей из земли, будто артефакт из чужого времени. Мимо старой кофейни на Мун-Бич, где я прячусь с маленьким латте и книгой. Там я наблюдаю за другими. За живыми. Как они говорят? Как знают, что сказать? Со временем понимаешь, что благородными бывают только металлы.

Дома тихо. Мама - врач, приходит поздно. Папа - здесь, но не здесь. После аварии он ушел в свой внутренний мир, закрытый, как подземелье. Мы с ним - два острова молчания в одной квартире. Иногда я пытаюсь пробиться - рассказываю что-то о книге, о птицах (он любит орнитологию). Он кивает:

— Это хорошо, Эв.

И всё. Снова тишина, раздражает прям. Она как плед - укрывает с головой. Единственный тиран, которого я признаю - это внутренний голос. Иногда по ночам, прижав лоб к стеклу, я думаю: Я ведь есть. Вот же я. Я чувствую - слышу, дышу. Но так тихо. Что если я просто... исчезаю?

Болезнь отца - это не просто медицинский диагноз, а состояние растворения в тишине, уход внутрь себя, будто душа отстранена от тела, но не ушла окончательно. После тяжёлой автомобильной аварии он физически выжил, но получил черепно-мозговую травму, и с тех пор стал другим: молчаливым, отстранённым, как будто его разум застрял в каком-то полутени, где время течёт иначе.

Врачи называли это сочетанием посттравматического синдрома и когнитивных нарушений, возможно, лобной дисфункцией: он мог выполнять простые действия, узнавал людей, но почти не говорил, не проявлял инициативы, редко смотрел в глаза. Иногда он просто сидел у окна по нескольку часов, будто что-то искал в небе или наблюдал за чем-то, чего не видно остальным. Его движения стали вялыми, взгляд - тусклым, а реакция - замедленной.

Для меня это был живой человек, ставший призраком в своём теле. И это роднило - я, девочка, которую никто не замечал, и он, мужчина, которого все уже перестали замечать.
Вечер был, как и всегда. Я - в углу дивана с книгой. Папа - в кресле у окна, смотрит не на дождь, а сквозь него. Его руки, некогда сильные, просто лежат. И вдруг.

— Эв?

Я вздрогнула. Сердце ударилось, как от магического вызова. Я подняла глаза. Он смотрел на меня - не через, не мимо. На.

— Да, пап? — прошептала я, будто опасаясь спугнуть что-то хрупкое.

Он замер, как будто боролся с заклятием, перебирая слова:

— Хочешь... чаю? У меня новый, с бергамотом. Эрл Грей. Ты же любишь его?

Я не могла поверить. Это было не просто “разговор”, это была - трещина в заклинании молчания. Он вспомнил. Он услышал. Победа над собой - это не причина для гордости. Слабого любой одолеть может, нечему тут радоваться.

— Да. Хочу, — выдохнула я. — Эрл Грей. Очень.

Он поднялся. Медленно, как оживающая статуя. Я смотрела, как он включает чайник, достаёт мою кружку - ту самую, с синими цветочками. Всё - как ритуал, как призыв, как магия. Он вернулся с подносом, поставил кружку рядом со мной.

— Осторожно доча, горячо.

— Спасибо, пап, — прошептала я.

Мы сидели. Пили чай. Молчали. Но тишина была другой. Не пустой. Не мёртвой. А... наполненной. Как будто между нами открылся портал. Крохотный, но настоящий. Он больше не сказал ни слова. И я - тоже, но в его взгляде было что-то живое. Как будто он - увидел меня. Впервые за долгие годы. И в эту секунду я почувствовала: