Хроники Каторги: Цой все еще жив

ГЛАВА 4

217 — первая мысль врезалась в мозг. Во всяком случае, так казалось. Цой резко вдохнул и открыл глаза — даже темнота причиняла боль. Подняться не получилось. Тело противилось, отзывалось, будто с задержкой.

Он с трудом поднял голову, осмотрелся сквозь боль в глазах и почти ничего не разобрал; видел как через мутное стекло, едва пропускающее бирюзовое свечение. Понемногу зрение возвращалось, боль отступала. Вокруг никого. Его обнимала темнота и пустота, нарушаемая пульсирующими трещинами, тянущимися из ниоткуда в никуда. Он вдохнул носом, пытаясь впустить Ее в свои мысли, уловить Ее запах. Никто не пришел. В горле пересохло. Цой дотянулся до бурдюка и жадно глотал воду не боясь напиться до рвоты. Он пил и пил, как не в себя, ни чуть не переживая о том, что драгоценная вода струилась из уголков рта, подбородку. Напиться не получилось: наполненный до краев бурдюк едва ли утолил жажду, не говоря о чувстве голода. Цой попытался подняться. На этот раз получилось, только стоять удавалось с трудом. Он был как слабое дерево, прижатое к земле невидимым ветром. Сутулился весь, разогнуться не мог. По телу бежал холодок, заставляя дрожать неокрепшие мышцы.

Он сделал шаг, оступился, но устоял. Чувствовал себя так, словно заново учился ходить. Еще несколько шагов и он обессиленно уткнулся в изогнутую стену и сполз вниз, рассевшись бездушной куклой. Прежде невесомый балахон бледнолицых теперь казался невероятно тяжелым.

Левую руку душил тремор. Какая-то его часть, совершенно темная, о существовании которой он прежде не знал, взывала к нему. Он обратился к ней и понял как голоден. Какое-то время он не понимал, где находился; не покидало чувство, что его вырвали из одной реальности и поместили в другую — чуждую и не знакомую. Движения давались с трудом, он будто управлял собой издалека. Цой бесцельно бродил в чертогах Обелиска, фокусируя внимание на беспорядочных звуках: часть из них доносилась издалека, другая — совсем близко будто кто-то или что-то нашептывало за ухом. Он оборачивался, но всякий раз видел звенящую пустоту. Голова тяжелела, Цой слабел с каждым шагом: озноб бродил по телу, вызывая ломоту. Неровный стук в ушах, как часы со сломанным механизмом, мерили оставшееся ему время; он все ждал последнего удара, но часы, пусть и неисправно, продолжали идти. Как и искатель. Он тащился вдоль нескончаемых тоннелей, ноги то и дело подкашивались, он спотыкался, почти падал, но поднимался, опираясь о стены. Цой давно утратил чувство времени, а вслед за ним, казалось, утекали и остатки рассудка. Искатель так и не понял, как оказался над бледнолицыми, которые столпились внизу. Он проморгался, отогнав туман, застилавший глаза. Призрачные контуры бледнолицых выплывали из мрака, в темных складках балахонов виднелись их белые лица и руки. В самом центре — огромный круг, наполненный бирюзовой жидкостью; его края терялись с сизой дымке.

На периферии зрения искатель заметил белое пятнышко. Он перевел взгляд и увидел обнаженное тело Рисс; бледнолицые передавали его над головами, поднося ближе к кругу. С высоты она напомнила мотылька, летящего к свету. Рисс не дышала. Бледное тело отдавало синевой. Цой все понял — видел чужую смерть больше раз, чем свою собственную. Искатель прислонился к прохладной стене, опустил голову, но не отвел взгляда. Пытался вспомнить, какой видел ее в последний раз, потом гадал, как и почему она умерла. Спросить он не мог — не знал языка. Вероятно, что-то пошло не так, когда он отдал себя Нечистоте, а может дело было в чем-то другом. Цой продолжал наблюдать. Когда тело Рисс оказалось достаточно близко к кругу, его опустили на поверхность. Сизая дымка, плывшая от краев, ожила и потянулась, бережно обволакивая собой тело. Бледнолицые один за другим стали издавать протяжное «М-м-ммммм». Совсем скоро мычание превратилось в гул; причудливые формы Обелиска делали звук невероятно объемным, казалось, сам воздух дрожал. Сияние круга усиливалось, он накалился добела, став похожим на яркий солнечный диск. Нарастающий свет вытеснял темноту. Слепило до боли в глазах. Проступили слезы. Цой оградился от света ладонью, а когда опустил руку, тела Рисс уже не было; оно будто исчезло. Испарилось, не оставив после себя и следа.

Ногу прострелило тупой болью и искатель, не в силах стоять, сполз вниз и уселся.

Мрак стягивался с высоты, вытесняя свет. Мычание бледнолицых стихало и совсем скоро их силуэты растворились в темноте. Не осталось ничего, только идеально выписанный круг, сочившийся бирюзовым сиянием и искатель в нескольких метрах над ним. Цой решил посмотреть ближе и искал способ спуститься; блуждать по тоннелям в попытках выйти к кругу можно было бесконечно. Он выбрал проверенный метод — подполз к краю и кубарем скатился вниз. Где-то под лопаткой что-то больно хрустнуло; он подавил боль, стиснув зубы. Подобравшись к границе круга, искатель ощутил приятную прохладу. Какое-то время он вглядывался в непоколебимую поверхность, жмурясь от яркого света. Когда любопытство в очередной раз победило здравый смысл, Цой приложил к поверхности указательный палец; он ощутил легкое покалывание и совсем скоро свет в точке соприкосновения стал усиливаться, а палец ушел вглубь. Искатель одернул руку, посмотрел на ладонь и застыл в немом удивлении — пальца не стало, как будто отрезали с хирургической точностью без малейшей боли.

Мысль, мелькнувшая в мозгу всего на секунду, оказалась слишком заманчивой, чтобы игнорировать ее. Искатель оглянулся по сторонам, всматривался, насколько позволяло неокрепшее зрение — никого. Он перевел усталый взгляд на бирюзовый диск. Какое-то время искатель стоял, переступая с ноги на ногу, не решаясь шагнуть вперед. Он был почти готов, когда услышал позади себя липкие звуки, будто кто-то неуклюже подбирался к нему в мокрой, чавкающей обувке. Цой обернулся: в сковывающем полумраке вырастал черный силуэт, быстро накрывший искателя собственной тенью. Головы он не разглядел, может, ее не было вовсе. Метровая толстая шея переходила в мощное львиное тело. Шерсти не было; чешуя поблескивала в темноте. Тварь приближалась, ее шея пульсировала и из открывшихся порезов, похожих на жабры, стали вываливаться крупные слизни. Цой насчитал пять или шесть, может семь слизней; они вываливались один за другим, а тварь, если и умела видеть, не замечала искателя вовсе. Он не встречал ничего подобного, и с самого начала понял, как все закончится: умереть так, наверное, в последний раз — тоже выход, ничем не хуже, чем бесследно раствориться в бирюзовом диске.