Хроники Климэнда. Том Третий. Меч и Зеница.

Глава 22. Песнь Ангвирских Лесов

Снеговая шапка спала с высоких пиков гор, где стояла крепость Фарналь.

Магическая зима отступила под натиском жаркого лета и ветров, призванных с севера. Леса, раскинутые на юг и запад, называли Огненным. Такие имя они получили благодаря жертве Сайкарэни. Сильнейшая чародейка времён первой эры — она вобрала в себя всю силу из Зеницы Господства — если такое вообще возможно — и наделила леса мощью огня. Драконы прилетели, чтобы сжечь эту землю, но ни одно дерево не загорелось под их страшным натиском. И тогда они направили свои войска. Верных смертных слуг, готовых проливать за них кровь. То было много веков назад. Кто бы ни пытался, а сжечь эти леса не получилось ни у кого.

Свободный народ Амхары провожал в последний путь своего любимого лорда. Сегодня, в день, когда зима посреди лета прошла так же внезапно, как и появилась; в день пятнадцатого числа месяца Ярчайших Звёзд, по календарю Гилберта Второго. В первый день недели — Монскар — тела Мария Мейстланда и его родного брата — Бреафтора — были готовы к погребению.

Эрвина закутала тела мужа и деверя в белый саван. Она лично скрестила их руки так, чтобы холодные и слабые кулаки лежали на их плечах. За погребальным обрядом она провела почти полтора дня. Омыла тела от крови человеческой и крови чёрной, принадлежащей ир-мерам и Падшим. Пока народ амхарский собирал костры, пока люди оплакивали не только лорда-Сокола, но и погибших легионеров: своих друзей, сыновей и отцов, Эрвина успела выплакать все слёзы. Не было силы у леди дрожать и метаться в стенаниях. Не было даже слёз, которые могли бы стекать с её опухших красных щёк. Тело её мужа было холодным, бледным. В глазах давно потух огонь. А вместе с этим огнём, раскололось сердце Эрвины.

Селена всё время была рядом. Верная дочка, как же было больно осознавать, что она видит всё это! Она видит слёзы матери, которая не может закутать последнюю линию савана, что закрыла бы глаза её мужа навсегда. Эрвина тряслась от страха. «Что если он жив? Что если откроет глаза, когда языки пламени начнут пожирать его?». Тогда Эрвина хотела закрыть глаза и больше не открывать их. Но рука дочери, что помогла ей приподнять голову Мария, чтобы закрыть тканью разрез глаз, вместе с последними приготовлениями полностью сломало Эрвину. Настала очередь Бреатфора. Ох, братец лорда-Сокола, вечно сидящий в императорском совете Кинхарта. Бреатфор редко бывал в Амхаре, настолько, что Эрвина почти забыла его.

К половине второго дня были закончены приготовления. Терон и Корр вынесли из крепости тело отца, затем вынесли тело дяди и водрузили их на костры из темных брёвен. Люди Амхары стояли во внешнем дворе крепости, подле костров поменьше, чтобы похоронить своих близких. Две трети от тех, кто покинул горящую Амхару. Все остальные остались по ту сторону фарнальской крепости. Их они не могут похоронить. Сейчас тела доблестных легионеров и ополченцев стали лакомством для темных тварей. Пока здесь люди провожали умерших, на другой стороне разгорелось кровавое пиршество.

Терон поднёс факел к отцовскому костру. Остановившись буквально в паре дюймов, юный наследный сын Амхары думал: «Это сон. Это просто сон». Но всё было напрасно. Как бы он не кричал, как бы не рвал на себе волосы, сон отказывался заканчиваться. Кошмар был явью.

Сжав горящий факел, Терон оставил его у сухого хвороста, раздобытого в лесу. Тот полыхнул и медленно, но верно, огонь стал пожирать ветки, а затем и брёвна. Золотые языки дошли до савана, что окутывал тела Мария и Бреатфора.

С каждой секундой, Терон что-то забывал. Часть его души осколками покидала его вместе с огнём, что пожирал костёр и слезами, текущих по его щекам в три ручья. Вместе со всем этим его покидали воспоминания. На место дней радости и света в его памяти мелькали сражения древности, дни крови и тьмы. Ему было трудно вспомнить похвальбу отца, его наставления и ругань по поводу пьянок сменялось эксцессами солдат, подрывающих дисциплину в легионе. Все перемешалось в его голове. Взгляд отца, в минуту обратившегося в прах и лица сотни солдат, смотрящих на него с упоением и надеждой.

Был ли Терон Мейстланд собою? Или же кто-то другой занял его разум? Нет. Терон просто устал, за одну битву, за столько короткий срок, он потерял слишком многое. Ему нужно было всё хорошенько обдумать, а пока… а пока у него было время для слёз.

***

Корр низко поклонился месту сожжения отца. Недолго он пробыл рядом с братом, наблюдая, как искры вздымаются к небу, кружась, словно в вихре ветра, спустившегося с гор. Корр положил руку на плечо брата и когда Терон отвернулся, он отошёл в сторону. Близнецы всегда, даже находясь на разных материках, чувствуют боль друг друга. От этого становится ещё хуже, когда помимо своего сердце, залитого кровь, чувствуешь боль брата. Это сводит с ума.

Корр видел мать, постаревшую на глазах. Бледную, как призрака. Эрвина на ногах-то стояла только благодаря Селене, державшей её за руку. Сознание Корра пошатнулось. Он думал, что после пережитого стал сильным. Что ни одна вещь не заставит его скорбеть. Как же сильно он ошибался. Сейчас он не мог без слёз смотреть на своих людей; на маму, которая, как казалось, и дышать перестала.

Но больше всего его сковывала мысль: «Отец не будет мною гордиться». Чего Корр добился? Позволил Лордам Тьмы завладеть его разумом и его же руками убить женщину, которую Корр любил? А любил ли? Все, что было связано с Линой, всенепременно переходило в плотские утехи. Какая же это любовь, если она была важна ему только как та, кто могла бы согреть его постель? Корр отвратительно себя чувствовал. Ему было мерзко быть собой. Даже забота о Вирне, лежавшей сейчас в Фарнале под присмотром лекарей, была лишь эгоистичным помыслом — искажённой надеждой на то, что он сможет поблагодарить её за то, что Вирна смогла расчистить им путь к спасению. «Отец бы отрёкся от меня» — твердил себе Корр, боясь, что мать так же перестанет считать его сыном. Жалкая попытка отыскать Зеницы Господства принесла за собой гибель его родни…. И всё ради того, чтобы доказать себе, что он небезнадёжен. Всё провалилось, как и учёба в Академии, когда-то давно.