Хроники Климэнда. Том Третий. Меч и Зеница.

Глава 24. Несказанное

Ветер завывал и мчался в сторону Сайн-Ктора. Его потоки: теплые, сошедшие с высоких пиков Ли’Кар-Каранских гор, преодолели долгий путь, чтобы голодным волком завыть над полями близ самого северного города Кровогорья. Ветер трепал знамёна кобры Имнари и рыжих лисов Серого Легиона, что возвышались на холме рядом со штандартами белого волка Кон-Итьенов и дракона Красных Легионов. В это время даже на севере становилось теплей.

Пронёсшись по полям, где земля тихо стонала, раненная драконьим и демоническим огнём, вытоптанная и распаханная восставшими из ледяной земли глыбами камней и обагрённая людской кровью, ветер пришёл в город.

Он вился. Кричал и как могло показаться, стонал, пережив лиги изнурительного пути. Ветер ударил о каменную стену дворца и обошёл его, устремившись в леса, у подножья южных гор.

В тяжёлом сне, метался на постели капитан Гарет Стонн’Кассел. Сон этот был страшным. Он бежал. Но не как обычно бегут легионеры в атаку, рядом со своими товарищами, срывая голос в храбром крике. Это был не бег от радости, на долгожданную встречу к любимой женщине или попытка сбежать от ужаса, не сдерживая дикий вопль страха. Гарет бежал в своём сне, не разбирая дороги так, как обычно бегут во время отступления: когда позорно побросав знамёна, солдаты легиона бегут, пытаясь спасти свою жизнь, чтобы потом до конца дней пытаться искупить грех, повлекший за собой страдание родной земли и гибель товарищей.

Гарет мчался по лесу сломя голову. Он был зверем, которого пытались загнать охотники. Лес этот был ему не знаком, но лица и образы, мелькавшие среди сотен деревьев, заставляли его бежать быстрее, в надежде сокрыться от ужаса, гнавшего его всё дальше в лес.

Мир содрогнулся. Гарет видел волков — щенят, готовых вгрызться в тех, кто подойдёт к хладному телу волчицы-матери. Видел он и грифона, камнем летящего в жерло из ниоткуда взявшегося вулкана, и дракона, истекающего кровь в раскалённом до белых искр песке. Ласточка, летящая над ним, плакала, жалобно распевая скорбную песнь, посвящённую ему. Страшные сны заставляли его мчаться, стирая и без того уставшие ноги в кровь.

Гарет проснулся, когда день перевалил далеко за свою первую половину.

Весь мокрый, с иссушенным горлом, он долго время хрипло дышал, лежа на роскошной постели, предназначенной ни как для герцогских гостей. Только вот ни герцога, ни герцогини уже не было. На их месте была живая богиня. Оказаться у такой в гостях — почти-что быть её должником.

Стонн’Кассел дрожал. Он медленно потянулся и с болью разогнул спину. Он устал мчаться в бой и просыпаться, чтобы потом считать потери. Очнувшись, он тут же понял, что пережил. Затмение элиррмитров, как в легендах пятой и шестой эры. Демоны Аст’Морауна были отброшены, но потери Второй Кинхартской Армии оказались слишком велики. Его ребята — Пятнадцатый Красный Легион, почти погибший при Кулдаре, а затем и кое-как вышивший при Кардинийском Ущелье, вновь потерял больше половины своего состава.

Гарету хотелось безумно спать. Он оклемается, куда ещё деваться легионеру? Нужно лишь поспать.

***

Сон так и не настиг Хелену. Императрица долгое время ворочалась в своей постели, пытаясь найти удобное положение, но то ей было жарко, то холодно, или же мурашки прокатывались по вылезшей из-под одеяла ноге. В конечном итоге она села напротив зеркала и стала расчёсывать свои волосы. Мама ей всегда говорила, что так и сон быстрее придёт.

Воспоминания о леди Лейдрид Истон-Дар заставили женщину взяться за сердце. Все эти походы и потери затмили в её памяти события её жизни, когда она носила имя семьи-знаменосца всего Кинхарта. Истон-Дары — некогда великая семья, служащая Кон-Итьеном со времён пятой эры, теперь были вычеркнуты из её жизни, как предатели крови и убийцы её мужа.

Чтобы сказала Лейдрид? Что Хелена забыла свои корни, а может быть похвалила бы дочку за то, что оказался верной женой? Её матери нет на свете уже десять лет и всё то время, что Хелена устраивала балы и приёмы в Кинхарте, она пыталась забыться в светской, богатой жизни. Увы, императрица не помнила отца, погибшего от рук восставшего лорда Кирвинга. Хелена, став женой Уильяма, гордилась, что родила ему здоровых и красивых наследников. Пусть и Лайан часто болел, но с каждым годом он становился только крепче и лучше: настоящий пример для сестры и братьев.

Как бы Хелена хотела бы вновь увидеть лицо первенца. Не закрытое маской прокажённого, а чистое и молодое. Она бы прижала его к себе и ни за что бы не отпустила, даже если Отцы и Матери Основатели попытались бы их разлучить. Она бы восстала против самих богов, чтобы вернуть Уильяма. Ах, чтобы она только не сделала, чтобы этот кошмар наконец-то закончился!

Но в памяти леди Кон-Итьен отложились слова, которые она произнесла подле умершего мужа. Она воззвала к Олгулрмиру и мольбами своими навлекла не только на врагов своих ужасные муки, но и на себя саму. Сейчас, победив демонов, она мечтала лишь об одном. Как же ей хотелось прижать к груди свою дочку и обоих сыновей! Она так давно не видела их, ведь кроме чудищ и смерти на её пути не было ничего.

Хелена, однако, корила себя за страшные мысли, что посещали её в одиночестве. И даже, как могла, замаливали эти грешные помыслы. Был тот, когда она подпустила к себе слишком близко…

***

Найт тихо вошёл в её покои, как самая настоящая тень, отправленная шпионить за императорской особой. Сайнкторский ветер один из самых холодных, даже летом здесь не забывают о тепле. Что говорить о времени года, когда зима и лето смещали друг друга как два породистых жеребца на скачках? От погоды было плохо всем, но двое, в крепости, ещё пытались помочь друг другу. Найт шагал аккуратно, чтобы никто кроме Хелены не услышал его. Почти безоружный, с единственным кортиком на поясе, в кольчуге.

Ему нужно было высказать ей все, что накипело за долгие годы. Может быть, он поблагодарит, что она не превратила его жизнь в Пекло Харды? Ведь он бастард — незаконнорождённый сын незаконнорождённой сестры императора, какие у него вообще могут быть права на престол? Никаких, но другая, на месте Хелены, убила бы его, защитив своих наследников. Но она пожалела его и даже была добра с ним, как с частью своей семьи.