Хроники Короны. Восстание.

Глава 1. Часть 4. Аудиодрама, Неясная Мэгги и глаза из Тумана.

— Ты надеялась на спасение, Теата? Зря!

— Нет, нет, нет! Только не убивай меня…

— Вы все повторяете одно и то же: у меня есть дети, семья, я не завершила дела и не оплатила долги. Но только позволь задать вопрос: почему вы вспоминаете об этом только перед смертью?

— А как же тогда задобрить убийцу?

— Ох, милая Теата. Это был риторический вопрос!

Глубокой ночью, когда Туман уже опустился на землю, заполнил собой кривые улочки Онфоста и одновременно принял город в душащие объятья, как мужчина, ненавидящий тëщу, и когда зашторенные, забитые и заклеенные окна жителей наконец потемнели, осталось лишь несколько точек, в которых горели лампады или свечи, – рабочие посты шварцев. И вот в одном из таких постов, допустим, на Терриякки, обстановка складывалась следующим образом…

Скобель Тарасович не испытывал счастье в Туманные ночи, точнее сказать, он их ненавидел. Начну с того, что снаружи потели смотровые окошки, и шварцу приходилось протирать их каждые сорок три минуты. Продолжу тем, что по ночам смотрители порядка имели право отправиться по домам, но сегодня наступила отнюдь не одна из тех ночей. Возможно, Скобель с удовольствием уснул бы на рабочем месте, как, например, Берни с улицы Саранди, однако чувство долга и ответственности нестерпимо жгло желание откинуть уютное кресло-качалку, что тайком пронёс Тарасович, и храпеть без умолку.

— Ты так и не поняла, кто я, дорогая? Я – несостоявшаяся месть, я – тот, кто рос без отца! Узри же, Теата! Я сын Лая, который кинул нашу семью на растерзание риелторам ради тебя!

— О, Великий Влас, — вскричала женщина. — Я не думала, что твоя мать выдаст меня. Погоди-ка, а ты сын какого Лая? Того, что с усами до колен? Или одноухого?

— Сын Говарда “Джентельмена” Лая!

— Что?! Не-ет!

Скобель остановил запись, окончившуюся душераздирающим воплем Театы, и щелкнул синюю кнопку парового граммофона, вводя его в режим сна. После недолгих вечерних раздумий Тарасович выбрал аудиодраму “Мстители из Нью-Вестфорна” – любимейшую и заслушанную до тугоухости второй степени. “Мстители” навевали старику приятную ностальгию по детству, проведённому в северо-западной провинции. Пятьдесят один круг назад в моду только входили спонтанные и иногда спланированные убийства, и Килл Блад, создатель недавно вышедшей аудиодрамы, знал толк в атмосфере тех леденящих душу деньков.

Старичок профессионально зевнул, с силой потянулся, да так, что у него едва не свело ногу, положил на колени, спрятанные под шерстяным красно-чëрным пледом, связанным ещё на удивление живой матушкой, новую (уже вчерашнюю) газету и правой лапой ухватился за добротную чашку пурпурного сливового напитка “Неясная Мэгги”, пять минут как возвращённого с улицы. Условия, при которых раскрывался напиток, – настой в Тумане (от десяти до двадцати минут) и обледенение (последнее шварц выполнил, также поставив на улицу).

Скобель глотнул. На вкус жидкость оказалась приятной и бодрящей – то, что нужно работнику без отпусков. Раскрыв новости Мейна, Тарасович стал читать. Заголовок “Открытие очередного филиала братьев Бейтсов прямо в столице!” и дальнейшее полностью поглотило внимание старика.

Старик. Так звали заслуженного шварца горожане. Хоть Скобелю и исполнилось шестьдесят четыре, он продолжал ощущать себя на сорок. Конечно, седина и излишние морщины, вылезающие похлеще прыщей у подростков, несомненно появились на его лице, однако до истинных стариков, взять того же скрягу Берни с Саранди, было ой как десятки кругов. Возможно, винить стоило Властителя Норша, который ввёл закон о возрасте, и уважаемые господамы после шестидесяти в глазах молодёжи превращались в старирухлядь.

Как не старался Скобель запомнить случившееся на передовице, у него не выходило – мысли в голове вертелись с неимоверной скоростью. Старик думал о странных тенях, поджидающих в не менее тёмных подворотнях, и о чувстве слежки. На протяжении последней недели шварц с улицы Терриякки спиной ощущал таинственные взоры, а когда оборачивался, то видел лишь толпы горожан, спешащих по делам. “Быть может, я понемногу схожу с ума?” – бурчал под нос Тарасович, явным образом чувствуя десятикратно растущую фобии к маньякам и грабëжникам – мало ли что взбрело в голову сумасшедшим фанатикам, обожающим органы охраны.

И вот, когда аудиодрама завершилась, основные новости прочитались, а “Неясная Мегги” наполовину опустошилась, Скобель посмотрел на доисторические часы и понял: время пришло. Время протирать стекло.

— О, Великий Влас, когда же это всё закончится? — прокряхтел шварц и поднялся с кресла-качалки.

Тарасович, сняв с крючка свой драгоценный серый меховой тулуп, накинул его поверх рабочего смокинга, обулся в поистине великанские сапоги, надел шляпу-цилиндр, предварительно защёлкнув ремешок на шее. Старик также не позабыл о чуть треснутых окулярах, возвышавшихся на бумажно-книжной стопке, и сухую заплесневелую тряпку, служившую окнопротиралкой уже кучу кругов.Он закрепил окуляры с толстыми линзами поближе к переносице, чтобы лучше видеть в серой завесе.

Отворив дверь, Скобель покинул пост и очутился снаружи. Добропочтенный работник ощутил кошмарное чувство, какое появляется каждый раз, когда кто-нибудь выходит в Туман. Сразу же становится трудно дышать, словно незнакомец начинает давить на горло и сжимать лëгкие (не спрашивайте, я не квалифицированный врач), а по спине, словно тысячи вредных жучков, тут и там скачут мурашки. Окружающее через секунды отрицательно действует на психику, поэтому заплутавшие имеют полное право сойти с ума. Тарасович же не страшился подобных вещей – именно за эти качества старика наняли четверть века назад.

Скобель устало опустил напрочь мокрый кусок, отрезанный от устаревшего пиджака шварца, и принялся рьяно наматывать им круги по запотевшей ледяной глади.

Закончив надоедающее дело в восьмой за Туманную ночь раз, старичок уже собрался вернуться в свободную от зяблости и холода будку, однако нечто не позволило ему сдвинуться с места. И этим нечтом являлся скрип. Такой протя-яжный и премерзкий, будто какой-нибудь ребёнок без устали качался на заржавевших качелях.