Хроники мира. Белокнежево и прочие

Во главе угла. Очерк по криминальной истории Крогенпорта. ч. 2

Тишина.

Итак, на дворе 251 год от основания Белокнежева, 34-е месяца суховея. Вы – Лешек Домбровский, градоправитель Крогенпорта, вынужденный уже который год претворять в жизнь разномастные указы короля Ковача III Безумного и жить с их последствиями. Вот и сейчас, невзирая на настойчивые просьбы дражайшей супруги не опаздывать к ужину, вы сидите за столом своего кабинета и в который раз перечитываете бумагу, составленную сегодня городским казначеем.

Вечер душный и пахнет грозою. У вас развивается сильнейшая мигрень, что нисколько не способствует решению проблемы. А проблема в указе о сокращении довольствия на заключённых, изданном королем три месяца назад. С учётом нынешнего неурожайного года имеющихся средств едва хватит, чтобы прокормить так называемых «благонадежных» узников: политических мучеников, безобидных еретиков, хронических должников и робких мздоимцев – словом, всех тех, кто содержится в подвалах бывшего королевского дворца, коротая дни за дрессировкой блох, а ночи – за картами со стражей (А что? Им тоже бывает скучно).

А ведь есть ещё Тюрьма. Тюрьма с большой буквы, Тюрьма на западной окраине города, расположенная в старинной крепости с неожиданным названием Тишина. (Ставлю об заклад свою трость, что тихо там никогда не было). Заключённых там головорезов худшего пошиба – грабителей, убийц и насильников – тоже надо было на что-то содержать, но выделенных королем средств на них, как ни крути, не хватало. И что прикажете делать?

Не знаю, что приказали бы сделать вы, но пан Домбровский, как известно, приказал организовать массовую казнь всех семисот заключённых, содержавшихся в Тишине. И неполную декаду спустя, в последний день суховея, всех приговоренных разом вывели на площадь Святой Катрионы-Плакальщицы (покровительницы умирающих), где накануне в спешном порядке было установлено несколько дополнительных виселиц, отчего площадь больше напоминала строительную площадку, чем место казни.

Здесь необходимо сделать одну ремарку касательно безудержной любви крогенпортцев к говорящим названиям. Если вам не посчастливилось стать узником Тишины, то покинуть ее вы могли лишь по одной из двух улиц. В тех редких случаях, когда заключённый доживал до конца срока или добивался помилования, перед ним простиралась во всем своем великолепии улица Искупления, ведущая в Стальной округ. Вся в рытвинах и воняющая нечистотами, для ускользнувшего от карающей десницы правосудия она символизировала жизнь и свободу.

Задумка властей, разумеется, прозрачна – пройти этой улицей от тюрьмы мог лишь тот, кто искупил свои грехи. Однако, искупить грехи прошлые и не совершать новых – это совсем разные вещи, потому многие в скором времени повторно шли по «пути искупления», но уже в обратном направлении и не по своей воле. Рецидив-с.

Второй же путь из Тюрьмы пролегал по Последней улице, и воистину нет названия более красноречивого, ибо вела она не куда-нибудь, а на площадь Святой Катрионы-Плакальщицы, где издавна проводились казни преступников.

Градоправитель приказал заранее не сообщать заключенным об уготованной им участи (а главное – о ее причине), но, держу пари, пока вся эта толпа шествовала по Последней улице, даже в самые оптимистичные головы закрались подозрения. А потому реакция узников была мгновенной – не успел еще пристав дочитать смертный приговор, как искры возмущения разгорелись в настоящее пламя народного бунта. Ошибочность решения вывести всех заключенных на площадь единовременно, стала ясна как божий день, но было поздно.

Впрочем, неправильно приписывать ответственность за последующие события исключительно разгневанному единодушию этой преступной толпы. Выкрикивать проклятия и роптать на судьбу горазд каждый, но сколько из этих недовольных способны перейти от слов к делу и переломить хребет сволочной судьбе, пусть даже (и особенно если) делать это приходится голыми руками? На стороне стражников была организованность и хорошее оружие (Арсенал-то рядом), но на стороне заключенных было численное преимущество, страх смерти и тот голос, та воля, что превратила их из беспорядочной толпы в мощную силу – воля «убивца Морфоловея».

Морфоловею Патальски, обвиняемому в убийстве около двух дюжин человек (и это только те, про кого было известно наверняка), и без того предстояло сунуть голову в петлю через пару месяцев. За все время, проведенное им в Тюрьме, он, по воспоминаниям уцелевших в ту ночь стражников, проявлял себя на редкость образцовым узником – не буянил, не пытался бежать, не создавал проблем охране (даже, говорят, помог найти виновного, когда одного из заключенных нашли зверски убитым). Раз в две декады начальник ночной смены угощал его ржаной водкой за неспешной беседой о несовершенстве белокнежевской системы правосудия – тот самый начальник, что погиб первым во время бунта, когда череп его проломила могучая рука Морфоловея с зажатым в ней булыжником.

Итог известен – площадь, заваленная трупами, но не приговоренных к смерти преступников, а стражников и горожан, собравшихся поглазеть на такое эффектное зрелище как массовое повешение (никогда не понимал удовольствия смотреть на публичные казни – с другой стороны, выбирать развлечения в те времена в Крогенпорте, конечно, не приходилось). Из сбежавших же семи сотен узников удалось поймать и повесить всего семерых, что и дало площади ее нынешнее название – площадь Семи Висельников.

Что же случилось с остальными? Кто-то, конечно, убрался подальше из города, но таких было немного – с запада эта часть Крогенпорта была ограничена морем, а с востока – всем остальным городом с очень даже живой, зато озлобленной и особо бдительной стражей. Да и зачем бежать? Вырезав немалую часть населения округа и прочно вытеснив оттуда представителей власти, вчерашние заключенные прибрали к рукам опустевшие дома и приготовились полной грудью вдохнуть пьянящий аромат свободы (и браги). Нетрудно предвидеть, что, будучи предоставленными самим себе, разбойники бы скоро вцепились друг другу в глотки (народ все-таки не самый миролюбивый и сговорчивый), но пресекла всеобщую грызню в зародыше все та же могучая рука, вооруженная на этот раз оружием получше булыжника (Арсенал-то рядом, и его разбойники заняли в первую очередь после Тюрьмы).