Хроники мира. Белокнежево и прочие

Шаманы, Табу и Указательные местоимения. Образы смерти в верованиях т'хали.

Отрывок из книги «Шаманы, Табу и Указательные местоимения. Исследование быта и языка племени т’хали» Киневарда Купера, путешественника и языковеда.

Шел пятый день нашего пути через душные джунгли Кафары, когда я впервые заметил огромные звериные следы, то и дело пересекавшие тропу. В волнении я обратил внимание моих проводников на эти отпечатки лап, принадлежавшие, без сомнения, грозному зверю с внушительными когтями, что так вольготно прохаживался прямо у нас перед носом (следы казались мне довольно свежими)! Ответом же мне было презрительное качание головой и укоризненное цоканье языком. Старший из т’хали тут же отвернулся и зашагал дальше, с обманчивой легкостью прорубая себе путь сквозь заросли (обманчивой для меня – я раз попробовал, но чуть не потерял мачете). Младший же, разговорчивый паренек по имени Джикони, подошел поближе и частью словами, частью жестами объяснил, что следы принадлежат крокотте – помеси льва и гиены, что хозяйничает в этих лесах. На мой вопрос, не следует ли нам опасаться крокотты, он философски пожал плечами и ответил, что, конечно, следует, но уйти с тропы все равно нельзя, поскольку опасность тогда возрастет раза в два, а повернуть назад недостойно истинного т’хали. 
Я истинным т’хали не являлся и был совсем не прочь повернуть назад, но не возвращаться же одному! Стараясь шагать как можно тише, я весь остаток дня напряженно вглядывался в непроницаемую листву, вздрагивая от каждого шороха, но крокотта нам так и не встретилась.
Вечером же, сидя у костра, я уже было успокоился (чему немало способствовала припасенная фляга утшвалы (1)), как из джунглей донесся протяжный стон, перешедший в хриплый лай. Я вскочил на ноги и в панике заозирался по сторонам, но никто больше не последовал моему примеру. Старший, Олучи, склонил голову набок и принялся напряженно к чему-то прислушиваться. Минуту спустя он удовлетворенно кивнул и продолжил методично жевать сушенное мясо буйвола, один вид которого заставлял меня с тоской вспоминать сочные стейки из ресторации Бернара в Коултри (2). Джикони же дернул меня за полы куртки, вынуждая сесть и шепотом поведал, что это «всего навсего» крик крокотты, умеющей подражать человеческим голосам.
В течение вечера крокотта кричала еще несколько раз, так что я, в конце концов, не выдержал. Стараясь, чтобы мой голос не слишком дрожал, я спросил у окружавших меня т’хали, не подыскать ли нам более подходящее место для ночлега (например, на ветвях дерева и как можно выше от земли!), но вновь заслужил лишь укоризненные взгляды и неодобрительное бормотание. Один из мужчин проворчал, что за такие слова можно и взгляд Иньйоки поймать. Этого выражения я раньше не слышал, и тут же проснувшееся любопытство языковеда приглушило даже страх перед крокоттой. Т’хали на мои расспросы по началу отвечать отказывались, но, в конце концов, уступили настырному белому человеку, и я услышал одно из самых необычных представлений об устройстве загробного мира, с какими мне только доводилось встречаться.
Я уже писал, что пантеон богов т’хали отличается удивительным многообразием, если не сказать сумбурностью. Боги их, подобно неопытным матросам без капитана, суматошно бегают по палубе этого мира, перекрикивая друг друга и хватаясь за все подряд – по крайней мере, такая картина сложилась у меня после рассказов т’хали. Так, например, одних только повелителей погоды я насчитал не меньше десятка! На мой закономерный вопрос шаману, какому же богу молиться для хорошей погоды, тот недоуменно уставился на меня и никак не мог понять, что я имею в виду. Если засуха стоит уже больше двух декад и ты мечтаешь о проливном дожде, то следует обратиться к Умвулле, богу ливней, младенцев и влюбленных. Если же требуется лишь краткий дождь – попроси Ди Реёна, покровителя путешественников и земноводных. Соскучившиеся по солнцу задабривают Илангу, но она не ответит, за два дня до и в течение двух дней после полнолуния, поскольку находится в ссоре с сестрой Иньянгой, богиней луны, также покровительствующей ворам, мудрецам и мечущимся в горячке. И это лишь малая часть! Мой разум, воспитанный в парадигме западной рациональности, буквально закипал от такой классификации, но для т’хали все это было совершенно естественно и логично.
Впрочем, есть один бог, стоящий особняком в этой сложной системе верований. Во-первых, он един для всех племен Кафары (хотя некоторая разница в ритуалах и мифах присутствует), а во-вторых, «отвечает» только за одно дело. Речь идет, конечно, о Тха’Амати, боге мертвых, решающем, кому какая участь уготована после смерти. Надо сказать, что боги т’хали могут быть как зоо- так и антропоморфны, но Тха’Амати и тут выделяется из всех своим чудовищным обликом. Передняя часть тела его и правая голова – львиные, а задняя часть и левая голова – бычьи. Вместо хвоста же у него огромная змея, на вид похожая на анаконду. Каждый из «вошедших в состав» монстра зверей имеет свое имя: Лев – Ингоньяма, бык – Инканзи, а змей – Иньйоки.
Т’хали верят, что после смерти человек оказывается на дороге, широкой, пыльной и выжженной солнцем. По бокам дороги сколько хватает глаз тянется Великая Пустыня, а в конце ждет Тха’Амати. Монстр дремлет, но, стоит умершему подойти, одна из голов посмотрит ему в глаза, и это-то и определит его судьбу. Я уже писал, что из всех добродетелей т’хали превыше всего ценят храбрость, а воины – самые почитаемые люди в племени (исключение составляют шаманы, но о них отдельно – у них и посмертие особое). Если воин прожил жизнь, достойную этого звания, самоотверженно защищал племя и безжалостно уничтожал врагов, то в глаза ему посмотрит Ингоньяма. Такой воин отправится в Умлило Импи – к Костру Войны, вокруг которого сидят такие же храбрецы, веселятся, рассказывают истории и жарят мясо. Т’хали, не являющиеся воинами, тоже могут сюда попасть, если совершат особо храбрый поступок, но большинству из них уготовано место у Умфалы Укутхулы – Реки Мира. Попавшие туда отдыхают от трудов на берегу реки, едят фрукты и поют песни, но для этого надо много трудиться при жизни, быть полезным племени, и тогда Инканзи одарит тебя благосклонным взором и откроет тропу к Реке.
Тех же, на кого взглянет Иньйоки, ждет поистине горькая участь – один взгляд его пригвождает несчастного к земле, после чего огромный змей набрасывается и проглатывает умершего целиком. Но и на этом все не заканчивается, так как эти несчастные обречены на вечные муки в желудке Иньйоки. Чем же заслужили они такую участь? Множество есть пороков человеческих, способных вызвать взгляд Иньйоки, но самым худшим из них, по мнению т’хали, является трусость. Бросивший соплеменника в беде, бежавший с поля боя, оберегающий себя от всякой опасности – все они со временем посмотрят змею в глаза (3). 
Но тот, кто привык бежать при жизни, останется верен себе и после смерти. Говорят, многие, знающие за собой грех трусости, не дожидаются, пока одна из голов Тха’Амати обратит на них свой взор, а разворачиваются назад, спасаясь бегством. Те, кому это удается, возвращаются в мир живых бесплотными призраками, вынужденные до скончания времен скитаться в ставшем для них чужим мире. Некоторые со временем научаются вступать в контакт с людьми – кто-то наставляет, помогая избежать подобной участи, но большинство из них одержимы завистью и ненавистью к живым.
Однако мало кто может сбежать от бога мертвых. Тха’Амати стремительно кидается в погоню, и каждая из его ипостасей стремится поймать беглеца для себя. Пойманные становятся калфу – духами на службе у той ипостаси, что смогла его поймать. Т’хали говорят, что больше всего калфу у Иньйоки – самого хитрого и точно знающего, кто из умерших попытается сбежать. 
Калфу выполняют любые поручения своего хозяина (Иньйоки обычно дает самые неприятные и даже мучительные из них), а также служат посредниками между Тха’Амати и шаманами смерти, что иногда призывают духов в свои тела. Но о ритуалах призыва я расскажу в другой главе, а здесь же приведу один миф о Тха’Амати, показавшийся мне наиболее любопытным. Идея трехглавого монстра так меня заинтересовала, что я решил подробнее изучить эту сторону кафарской мифологии. Вернувшись из нашего похода (да простят меня читатели за забегание вперед), я обратился к сказителю племени и узнал от него много любопытного про бога мертвых. Оказалось, что три ипостаси этого монстра находятся друг с другом в вечном соперничестве. Что ж, противостояние мира и войны вполне очевидно, интересно же здесь поведение змея Иньйоки. Он, подобно хитрой Мораг, шепчет то в одни, то в другие уши, подзуживая Ингоньяму и Инканзи на противоборство и при этом умудряясь беспрерывно ссориться и заключать союзы с ними обоими. Миф же, который я хочу рассказать, повествует об одной такой ссоре льва и змея. Привожу его в несколько упрощенном виде, ибо шаманы в тот месяц запретили слово «воин» (4), а поскольку история именно о нем, речь сказителя пестрела оборотами вроде «тот, кто мечет копье во врага», «тот, чей смех звучит у Костра Войны» и «тот, кто танцует с Тха’Алиси (5)».
Итак, жил в одной деревне воин по имени Бомани Готто, и не было ему равных в силе и храбрости. Против самого могучего зверя не страшился он выступать с одним лишь кинжалом. Самый опасный монстр не мог заставить его свернуть с тропы. Самый сильный враг обращался в бегство, стоило им сойтись в поединке. Лев Ингоньяма только радовался, глядя на такого воина, и похвалялся перед Иньйоки: вот, мол, человек, который тебе не достанется.
В конце концов, змей не выдержал насмешек и предложил пари: и месяца не пройдет, как воин предстанет перед племенем и богами самым отъявленным трусом или он, Иньйоки, сожрет десять мешков песка Великой Пустыни! Заподозрил Ингоньяма подвох, уж больно нечисто играл змей, но и пойти на попятную не мог, а потому согласился. Да и что может испугать такого бесстрашного воина как Бомани?!
Иньйоки же измыслил хитрый план. Каждую ночь самые сильные из верных ему калфу являлись к Бомани во снах и насылали мучительные видения, предостерегающие об опасности. И каждый раз опасность исходила от… песчанки! Крошечная пустынная мышка то оборачивалась огромным чудовищем и пожирала заживо все племя, то несла страшную чуму, то перегрызала сухожилия на ноге воина во время битвы с опасным противником, отчего тот проигрывал схватку. И каждый раз после пробуждения Бомани чувствовал себя абсолютно разбитым, будто не спал, а сражался с проклятыми т’хуту (6) десять часов кряду! 
Соплеменники Бомани начали замечать неладное: крепкий и пышущий здоровьем молодой воин за какие-то пару декад осунулся, стал нервным и дерганным. Хотели они помочь ему, но тот только отмахивался от расспросов. Признаваться в тревожных снах - не это ли проявление слабости? И вот однажды воины племени крались по степи, выслеживая леопарда, как вдруг на дорогу перед ними выскочила песчанка. Истошный крик Бомани заставил всех подскочить от неожиданности. В изумлении смотрели соплеменники на трясущегося в страхе воина да судорожно оглядывались по сторонам, ища, что же могло его так напугать. А когда поняли…
Воину, испугавшемуся такого ничтожного существа, нет места в племени храбрецов – так решили старейшины, и Бомани изгнали. Сны его тут же прекратились, и до конца жизни у Бомани Готто было лишь одно стремление – искупить то позорное проявление трусости в глазах богов и людей. Как исступленный кидался он в самые непроходимые джунгли, выискивая там самого опасного монстра, чтобы потом бросить его голову под ноги старейшин очередного племени. Те давали чужаку приют, но слух о Бомани-испугавшемся-песчанки со временем достигал и этой деревни, и его опять гнали прочь.
Так в вечных странствиях и прошла жизнь когда-то почитаемого воина, и, когда последний вздох сорвался с его охладевших губ, явилась Тха’Алиси и проводила в Великую Пустыню того, кто так часто танцевал с ней. Бесстрашно прошел Бомани последней своей дорогой и с вызовом глянул на дремавшего перед ним Тха’Амати. Несколько мучительных, вечных секунд не шевелился бог мертвых, а затем медленно, растягивая удовольствие, распахнул глаза змей Иньйоки и, облизнувшись, проглотил Бомани целиком.
Страшно гневался лев Ингоньяма, что проиграно было пари и одержал над ним верх злокозненный змей. Замыслил он отомстить Иньйоки и даже взял вечного соперника, быка Инканзи, в союзники. Так и продолжилась непрекращающаяся чехарда союзов и сражений между ипостасями Тха’Амати. До участи же Бомани никому из них дела не было, ибо что один человек богу мертвых?..