Хроники мстительницы. Приговор из прошлого

Глава 1

Боль пришла первой. Не физическая — та растворилась в небытии последнего вздоха, — а метафизическая, разрывающая саму ткань души. Ощущение падения в бесконечную, ледяную пустоту, где нет ни света, ни звука, только всепоглощающий ужас небытия.

А потом толчок. Резкий, болезненный, как рождение.

Сознание впилось в реальность когтями. Лиана вдохнула, и воздух, густой от аромата лаванды, пыли на солнце и сладковатого запаха вощёных панелей, обжёг её лёгкие. Она закашлялась беззвучно, тело содрогнулось в спазме.

Она лежала. Не на холодном, грубо отёсанном камне алтаря, пропитанном запахом серы и медных монет. Не в цепях, срезающих кожу на запястьях. Она утопала в мягкости. Пуховый матрас, шелковистая простыня, невесомое одеяло из стёганого атласа. Невероятная, забытая роскошь простого комфорта.

«Где я? Что это за иллюзия?»

Сердце забилось, неровно и гулко, отдаваясь в висках навязчивой дробью. Она боялась открыть глаза. Боялась увидеть то, что видела в последние мгновения: сводчатый потолок подземной лаборатории, озарённый багровым светом бра, и его лицо — прекрасное, холодное, с сосредоточенным блеском в глазах учёного, наблюдающего за решающим экспериментом.

Но сквозь веки пробивался свет. Не призрачное мерцание магических кристаллов, а тёплый, золотистый, солнечный свет. Он окрашивал внутреннюю сторону век в розовый цвет. И был звук. Не монотонное бормотание заклинаний, а пение птиц за окном. Живое, беспечное, многослойное.

Смелость, или возможно отчаяние, заставило её приоткрыть глаза. Сначала на волосок, впуская скупую полоску реальности.

Потолок. Не сводчатый камень, а гладкая, побеленная штукатурка, пересечённая резной деревянной балкой. Знакомой балкой. С вырезанными виноградными лозами, которые отец привёз из южной экспедиции, когда ей было десять.

Лиана резко открыла глаза полностью и села, откинув тяжёлые, струящиеся пологи кровати. Мир закачался, поплыл. Она впилась пальцами в прохладную ткань простыни, пытаясь уцепиться за что-то осязаемое.

Комната. Её комната. В родовом поместье де Вейлей. Не будуар замужней дамы в мрачном замке Валтора, где каждый портрет, каждый гобелен казался соглядатаем. Её девичья обитель. Здесь всё дышало ею — ею прежней, не знающей ужаса, наивной ею. Книжная полка с потрёпанными переплётами романтических баллад и трактатов по основам ботаники. Небольшой секретер с инкрустацией, где хранились безделушки и неотправленные письма подругам. На стене — акварельный этюд, её собственная робкая попытка запечатлеть сад в мае.

У окна, залитый солнцем, стоял туалетный столик из светлого ореха. И на нём трюмо в серебряной оправе, подарок матери на пятнадцатилетие.

Холодная волна, отличная от ужаса, пробежала по спине. Ощущение сюрреализма, глубокой, фундаментальной неправильности. Она медленно, будто сквозь густой сироп, спустила ноги с кровати. Пол под босыми ступнями оказался тёплым от солнца, падающего через витраж. Она встала, пошатнулась, сделала шаг. И ещё. Каждый шаг отдавался в теле странной лёгкостью, почти невесомостью. Её тело… Оно было другим. Меньше уставшим. Меньше изношенным.

Она подошла к зеркалу, и мир рухнул окончательно.

В зеркале смотрела на неё девочка. Юное, невинное лицо восемнадцатилетней аристократки. Щёки с лёгким румянцем, а не впалые от полуголодного существования и скрытой магической анемии. Губы полные, естественно розовые, без вечной сжатой тревоги в уголках. И глаза… Большие, ярко-синие глаза цвета летнего неба над морем. В них не было и тени той закалённой, мёртвой пустоты, которая стала её спутником в последние годы. Сейчас в них плавал только дикий, неосознанный ужас, искажая черты.

Лиана подняла руку, коснулась своего отражения. Кончики её пальцев, тонкие и нежные, без шрама от ожога, полученного при попытке сварить зелье без присмотра, упёрлись в холодное стекло. Это было её лицо. Но из прошлого. Из глубины, которую она похоронила под слоями боли и покорности.

И тогда воспоминания не просто нахлынули. Они обрушились, как лавина, сокрушая всё на своём пути.

Кружевной воротник платья, душащий её на помолвке.

Голос отца, сухой и не терпящий возражений: «Это выгодный союз, Лиана. Долг семьи превыше всего».

Холодные, точные пальцы Кассиуса, застёгивающие на её шее ожерелье с сапфиром де Вейлей — символ передачи «прав».

Постепенное угасание. Слабость по утрам. Головокружения. Её собственные, наивные вопросы, на которые он отвечал с медовой учтивостью: «Ты просто слишком впечатлительна, моя роза. Тебе нужен отдых».

Случайно подслушанный разговор в библиотеке. Фрагменты: «…стабильный источник… магия крови, чистая линия… сосуд идеален…».

И наконец, подвал. Цепи. Алтарь. Блеск лезвия, несущего не смерть, а нечто худшее — полное, хищное поглощение. Его глаза, лишённые всякой человечности, в момент высшего триумфа. Пронзающая боль. Ощущение, будто душу вырывают с корнем через открытую рану. Последний хрип, вырвавшийся из пересохшего горла…

— А-а-а… — хриплый стон вырвался из её губ.

Она отшатнулась от зеркала, спина ударилась о край столика. Сердце колотилось, как птица в клетке, грозя разорвать грудную клетку. Дышать было нечем. Комната поплыла, завертелась.

«Я умерла. Я точно умерла. Это ад? Или последний бред угасающего сознания?»

Её рука, действуя на каком-то древнем, животном инстинкте, рванулась к основанию горла. Там всегда, с дня помолвки, лежало то самое ожерелье — холодное, чужеродное, символ её рабства. Пальцы нащупали не гладкий камень в тяжёлой оправе.

Они наткнулись на тепло. Горячее, почти обжигающее.

Лиана посмотрела вниз, превозмогая головокружение. На её груди, на тонкой, невзрачной серебряной цепочке, висел медальон. Она никогда не видела его раньше. Он был небольшим, размером с лесной орех, отлитым из тёмного, матового металла, поглощавшего свет. Его поверхность была покрыта не гравировкой, а словно естественным, сложным узором, напоминающим текстуру пера или потрескавшейся коры. И в самом его центре, будто заключённая внутри, пульсировала крошечная капля света. Не яркого, а тёплого, янтарно-красного, живого. Она билась ровно в такт её бешеному сердцу: тук… тук… тук.