Хроники неудачника-тенехода

Глава 8 В котором меня душат мои же тёмные стороны, в прямом смысле этого слова

Отчаяние — плохой советчик, но отличный двигатель. Особенно когда тебе некуда бежать, а твоё собственное лицо на глазах превращается в размытую акварель. Я метался по квартире, сжимая в руках «Одноглазого», и пытался вспомнить. Вспомнить всё.

Как я призвал Лираэль? Я хотел еды. Нет, я хотел чего-то хорошего. Я злился на холодильник… Нет, я был зол на весь мир! Я сосредоточился… на чём? На пицце? На оливках? На своём ничтожестве?

Я закрыл глаза, изо всех сил вжимаясь в воспоминания того вечера. Я пытался воссоздать в голове ту самую ярость, то чувство беспомощности и голода. Я сжимал артефакт до хруста в костяшках, мысленно взывая к ней.

— Лираэль! Явись! Прошу! Мне нужна помощь! Мне очень… очень страшно!

Воздух затрепетал. Лампочка на потолке мигнула раз, другой. Тени на стенах зашевелились… и замерли. Ничего. Тишина. Только моё прерывистое дыхание и гул холодильника, который, кажется, даже перестал на меня дуться и просто наблюдал за моим крахом. Я пробовал снова и снова. Я кричал, умолял, угрожал артефакту. Я пытался воспроизвести те самые слова. Но ничего не работало. Я был как ребёнок, тыкающий в дистанционный пульт и не понимающий, почему не включается телевизор.

Вконец вымотанный, я повалился на диван. Слёзы сами по себе текли из глаз, но я даже не пытался их смахнуть. Что толку? Бессилие было таким густым и тяжёлым, что я проваливался сквозь него прямо в беспокойный, обрывистый сон.

Мне снились тени. Они были повсюду. Они шептались за спиной, дразнили меня, принимая знакомые очертания — Сергея-соседа, кассирши из магазина, того самого Виктора. А потом из их шёпота сложился один-единственный, знакомый до боли голос. Бархатный, с ядовитой ноткой.

«Лежишь, хомячок? Раскис? Я же говорила — не рыпайся. А ты чего удумал? Воровать? Строить из себя крутого?»

Во сне я попытался что-то ответить, но не смог издать ни звука.

«Слушай сюда, потому что повторять не буду. Они уже здесь. Твои маленькие проблемы с местными бандитами — это цветочки. Ты своим ковырянием в пространстве устроил такой шум, что на тебя смотрят не только из моего мира. Смотрят те, кого лучше не беспокоить. Они играют с тобой. Готовят. Твоё размытое лицо — это только начало. Они стирают тебя, чтобы освободить место».

Я почувствовал леденящий ужас, даже во сне.

«Что делать?» — мысленно взвыл я.

«Ждать. Держаться подальше от теней. Особенно от своих. И от зеркал. Они сейчас… недружелюбны. Я попытаюсь… дотянуться. Но мне мешают. Ты сам отрезал себя, глупыш. Жди. И не умирай. Мне потом отчитываться будет неудобно». Её голос стал слабеть, растворяясь в шипящем шуме, похожем на помехи.

«И… поправь прическу. Выглядишь ужасно».

Последнее прозвучало уже совсем слабый, как эхо.

Я проснулся от удушья.

Что-то твёрдое и холодное сжимало мне горло, не давая сделать вдох. Я захрипел, пытаясь оторвать это, но мои пальцы проваливались в нечто упругое и безжизненное. В полумраке комнаты я увидел свою собственную тень. Она оторвалась от пола, изогнулась надомной тёмным силуэтом, и её безликая голова была вплотную к моей. Её руки-пятна сжимали мою шею. Я брыкался, пытался скинуть её с себя, но она была невесомой и неосязаемой, и в то же время невероятно сильной. В глазах начало темнеть. Я услышал странный скрежещущий звук.

Из большого зеркала в противоположной стене, будто из-под воды, медленно вылезало… моё отражение. Его движения были резкими, угловатыми, неестественными. Его лицо было таким же размытым, но на нём играла ухмылка — та самая, что я ловил краем глаза. Оно выбралось из зеркала, оставив за собой трещины, и поползло по полу ко мне, волоча за собой ноги, как кукла.

Мир сузился до борьбы за глоток воздуха и жуткого зрелища этого двойника, ползущего ко мне, чтобы, я был уверен, помочь тени прикончить меня. Отчаянный инстинкт самосохранения заставил меня рвануться. Я с силой оттолкнулся от дивана и свалился на пол вместе со своей тенью-душительницей. Рука нащупала на полу что-то тяжёлое — настольную лампу, которую я задел в борьбе. Отражение было уже почти рядом. Его холодные, размытые пальцы потянулись к моим ногам. Я с диким рыком размахнулся лампой и изо всех сил швырнул её в зеркало.

Раздался оглушительный треск. Стекло разлетелось на тысячи осколков. Я почувствовал острую боль в руке — летящий осколок прочертил глубокую рану на запястье. Я вскрикнул и зажал рану. Кровь хлынула ручьём, тёплая и живая.

И тут произошло нечто…

Капли крови упали на пол… прямо на мою тень, которая всё ещё пыталась меня душить. Пролитая кровь не растекалась. Она впиталась в тень, как вода в сухую землю. И тень… взвыла. Беззвучно, но я почувствовал этот визг на каком-то глубинном, костном уровне. Она затрепетала, её очертания поплыли, и она отскочила от меня, как ошпаренная.

Словно невидимая нить, связывающая нас, порвалась. Тень отползла в угол комнаты и замерла, сжавшись в комок. Она была всё так же тёмной, но теперь казалась… отдельной. Независимой. Я лежал на полу среди осколков, тяжело дыша, сжимая окровавленную руку. Боль была адской, но я был жив.

Из разбитого зеркала доносилось тихое шипение. Там, в осколках, мелькали обрывки моего размытого отражения, но оно уже не пыталось вылезти. Оно выглядело… испуганным. Я посмотрел на свою тень в углу. Она не двигалась. Она просто была там. Отдельно от меня. Я поднялся, шатаясь, и побрёл в ванную, чтобы перевязать руку. По пути я старался не смотреть на стены, где другие тени могли таить угрозу. Я был порезан, напуган до смерти и у меня была отдельно существующая тень в гостиной. Но я был жив. И теперь я понял два правила этой новой, безумной игры.

Первое: моя кровь что-то значила. Она была не просто биологической жидкостью. Она была… якорем. Или оружием.