Хроники падения

Глава 1. Тишина перед светом

Громов проснулся оттого, что перестал слышать собственное сердце.

Это была старая привычка — просыпаться среди ночи и проверять пульс. В шестьдесят два года сердце может остановиться просто так, без предупреждения, как старые часы, которым надоело тикать. Он лежал на спине, глядя в потолок библиотеки, и ждал. Секунда. Две. Три. Потом глухой удар в груди, еще один, еще.

Живой.

Вокруг было тихо. Слишком тихо для города, в котором месяц назад жило полмиллиона человек. Где-то далеко, за рекой, выли. Это был не вой собак — собаки выли иначе, с надрывом и визгом. Это было низкое, грудное, тягучее, от чего вибрировали стекла в окнах и ныли пломбы в зубах.

Громов сел. Костлявые ноги спустил с дивана, нащупал стоптанные ботинки. Спал он всегда одетым — с тех пор, как на третий день к библиотеке пришли те двое. Он тогда открыл им, потому что у женщины был ребенок. Ребенок плакал. Громов открыл, а через пять минут стрелял в мужчину из обреза, который нашел в кабинете директора.

Мужчина падал долго. Громов запомнил его глаза — удивленные, как будто он не ожидал, что этот старик нажмет на спуск.

Женщина с ребенком ушла на рассвете. Громов не спрашивал куда. Он закрыл дверь металлическим стеллажом и больше никому не открывал.

Диктофон лежал на стопке книг. Громов взял его, нажал запись. Красный глазок загорелся.

— Тридцать первый день, — сказал он в микрофон голосом, который самому казался чужим. — Температура воздуха плюс двенадцать. Осадков не было. Зафиксирован инфразвуковой сигнал продолжительностью... — он посмотрел на часы, — сорок семь минут. Источник неизвестен. Активность зараженных ниже среднего.

Он помолчал.

— Запас консервов на четырнадцать дней. Вода есть. Патронов восемь. Я жив.

Красный глазок погас. Громов убрал диктофон во внутренний карман куртки.

Он подошел к окну. Библиотека имени Ленина стояла на пригорке, и из окна третьего этажа было видно полгорода. Точнее, то, что от него осталось. Дым, редкие пожары, которые никто не тушил. На площади перед вокзалом шевелилось что-то темное, похожее на муравейник. Толпа. Они собирались в толпы по ночам, а днем расползались по теням, как тараканы.

Громов смотрел на них без страха. Страх кончился на второй неделе, когда он впервые увидел, как они едят. Вместо страха пришло что-то другое. Холодное, спокойное, почти профессиональное. Он сорок лет проработал следователем. Он видел расчлененку, видел трупы с гнильцой, видел убийц, которые улыбались на допросах. Мертвецы, которые ходят и хотят жрать — это было просто новое дело.

Самое большое в его карьере.

Он отошел от окна, зажег керосиновую лампу (электричество отключилось на одиннадцатый день) и сел за стол. На столе лежала карта города, испещренная пометками. Красным — места скопления зараженных. Синим — точки, где могла быть вода. Зеленым — возможные пути отхода.

Громов водил пальцем по карте, шевеля губами. Район порта. Там баржи, можно уплыть. Но там же и склады — в начале эпидемии туда согнали больных, закрыли и сожгли. Или не сожгли? Слухи ходили разные. В любом случае, порт кишел ими, как червями.

Промзона. Там заводы, убежища много, но нет воды.

Аэропорт. Военные обещали эвакуацию, но военные улетели на пятый день, сбросив листовки: «Оставайтесь на местах. Помощь будет». Помощи не было.

Оставался маяк.

Громов смотрел на точку на самом краю карты, там, где город упирался в море. Старый маяк, построенный еще при царе. На карте он значился как недействующий. Но две недели назад Громов видел свет.

Одну ночь. Короткую вспышку, потом еще одну, потом ритмичный пульс — раз-два, раз-два, пауза. Кто-то зажигал свет. Кто-то там был.

Громов не верил в чудеса. Он верил в логику. Если кто-то зажигает маяк, значит, у него есть причины. Может быть, он ждет корабль. Может быть, он просто сошел с ума от одиночества и хочет, чтобы его заметили. Может быть, там есть еда, вода и крыша над головой.

А может быть, там ловушка. Люди быстро перестают быть людьми, когда кончается еда.

Громов отложил карту и посмотрел в темноту за окном. Где-то там, за рекой, за районом порта, за железнодорожной насыпью, горел этот свет.

Идти или не идти?

У него есть четырнадцать дней консервов. Четырнадцать дней тишины и безопасности. Но консервы кончатся, а свет будет гореть или погаснет навсегда.

Громов вздохнул, достал диктофон.

— Тридцать первый день. Дополнение. Принято решение покинуть убежище. Цель — маяк. Расстояние — двенадцать километров. Вероятность выживания... — он замялся. — Тридцать процентов.

Он выключил диктофон и начал собирать рюкзак.

---

Алиса сидела в вентиляции и смотрела вниз.

Она любила вентиляцию еще до того, как все началось. В театральном училище она часто забиралась на колосники, в самые верхние точки сцены, откуда видно всё, но не видно тебя. Она сидела там часами, смотрела, как внизу репетируют, ссорятся, мирятся, влюбляются. Ее не замечали. Ее никогда не замечали.

Теперь вентиляция стала ее домом.

Домом был старый торговый центр «Континент» на окраине. Пять этажей стекла и бетона, эскалаторы, которые застыли навсегда, бутики с выпотрошенными витринами и фуд-корт, от которого до сих пор пахло гнилым мясом. Внизу бродили они. Алиса знала их расписание. Днем они спали в тени, вялые и сонные, как мухи в холода. Ночью оживали, начинали выть и собираться в стаи.

Она выживала, потому что была невидимой.

Внизу, в ювелирном отделе, лежало тело мужчины в форме охраны. Алиса смотрела на него уже третий день. При нем была кобура, а в кобуре — пистолет. Мужчина лежал лицом вниз, и рядом с его головой натекла темная лужа, уже засохшая, похожая на треснувшую корку.

Алисе нужен был пистолет.

Не для того, чтобы стрелять. Она не умела стрелять. Для того, чтобы продать. Или обменять. Или просто держать в руках и чувствовать себя защищенной.

В ювелирном было двое. Один спал прямо у входа, подкатившись под разбитую витрину. Второй ходил кругами, натыкаясь на колонны, останавливаясь, прислушиваясь к чему-то, что слышал только он.