Хроники Раскола

Глава пятнадцатая. Смерть

Небо за забранным решеткой окном выцветало, теряло краски, обращаясь в застиранную простыню. В вышине парили две едва различимые черные точки. Если напрячь воображение, можно было представить, что это драконы.

Семь недель. Прошло семь недель с тех пор, как меня заточили в северной башне Ареопага. И практически три месяца после разгромного поражения у Черной реки.

Будущее выглядело таким же неясным и беспросветным, как туманы Бухты Мертвецов. Новости не доходили.

Удалось ли спастись Вьюне? Или подобно мне она заперта в камере-келье, возможно, даже в соседней, отрезанная и от внешнего мира, и от мира снов? Одна в своей кромешной безысходной тьме.

Я в отчаяние зажмурился. Мысли о бедственном положении возлюбленной сводили с ума. Я должен верить, что у нее все хорошо. Повелитель Запада не тот дракон, что позволит себя легко поймать.

Я постарался отвлечься. Что сейчас творится в подлунных королевствах? Побеждают ли по-прежнему войска Совета, или Кагеросу удалось переломить ситуацию? Какая участь постигла моих товарищей, попавших в плен?

Что ждет меня самого?

Неизвестность угнетала. Минуты, проведенные в тесной комнатушке, тянулись медленно, как патока, выводили из себя однообразием. Я успел возненавидеть и голые, покрытые известкой стены, и узкий продавленный лежак — единственную мебель. Все, что мне позволили, — наблюдать за монотонным пейзажем из окна; потеряв самообладание, метаться по комнате, подобно дикому зверю в клетке — пять шагов туда, пять шагов обратно. Или дремать — погружаться в тяжелый липкий сон без сновидений. Скованный блокираторами, я ощущал себя больным. Увечным.

Вспомнился старик Вирскай, потерявший силу в результате неудачного эксперимента с аурой. Я невольно поежился. Лучше умереть, чем провести всю жизнь калекой, лишенным крыльев.

Легкий сквозняк мазнул холодком по шее. Дверь зашелестела, пропуская первого за недели посетителя. С тех пор, как очутился здесь, единственным, кого я видел, была усталая погруженная в себя старуха, приносящая по утрам еду.

Я молча, ожидая, смотрел в глаза стоящего напротив мужчины, не способный прочитать, какие чувства скрываются за хрупкой ледяной коркой. Выслушает ли он меня теперь?

Тишина вокруг уплотнялась, звенела все более напряженно.

— Забыл, как надлежит приветствовать своего Повелителя, tai-ho?

Я преклонил колено, опустил взгляд, не сдержал горечь, вызванную равнодушной скукой в голосе пришедшего.

— Al'iav'el', al't tel' Is. Mi ark'ete asori mar'e ark'eto.[1]

— Maran'e.[2]

Я медлил, подбирая слова, чтобы начать разговор, который не состоялся в далекий травеньский вечер. Что я могу объяснить сегодня спустя пять лет? Долгих, жестоких, пропахших кровью лет, разрушивших мой клан! Что должен сказать Альтэссе, сказать своему отцу?

— Kavlit, tai-ho. Chrono sel'er'e. Mi vaiko-ka nase deli.[3]

— Dargon al’e-liabrit’e n’e dargon.[4]

— N’e mi ferstoil’e ali-chrono.[5]

— Dargon own'e-own'e-terron oilrand! Zabel Greta Dargon v’iuna hide'n'e, lasher r'essembl'e na-ra-mar lizcark? Zabel Dargon v’iuna rut-an’e e mikli adel'e afrond?! Vaiko-itron?! Nih liabrit’e Rock-ferstoil’e! Aos'est oilrand arged’e, nih ver’e gard e aliver’e relikt e goldar-na-ra. Nih liabrit’e lian’-kiliot haint'er-'iunion e oil n'eidma! Nil ver’e-goldar, loto‘est niha-own’e-ka![6]

В голосе Альтэссы, оборвавшего тираду, прозвучало раздражение... и разочарование.

— Stilness. Mi shaihan’e stake-sense ark'eto, n’e afrond chinito fer’eketo.[7]

Я, забыв об церемониях, яростно посмотрел на Повелителя. Почему он не понимает?! Почему не желает услышать?!

— Драконы должны вернуться в Небеса! Отец, хоть раз...

— Yu ne-e’st tia-na-ra, tai-ho.[8]

В тон Альтэссы вернулась черствая скука. Аудиенция окончилась. Я снова склонился, покорно спросил.

— Rohta-zabel yu sitk’e-vaikna mi, al’t tel’ Is?[9]

Пришедший молчал очень долго.

— Завтра Совет осудит Демона льда, восставшего против воли Древних. Ты должен понимать, каким окажется приговор.

Казнь? Я умру... Я невольно вздрогнул, осознавая, но до конца не готовый принять страшную и неизбежную судьбу.

Альтэсса продолжил.

— Я не хочу завтра слышать, как славное имя семьи Исланд в очередной раз смешают с грязью, — на пол передо мной упал короткий листовидный кинжал. — Если ты и правда мой сын, то знаешь, что делать.

***

В темном тяжелом взгляде острыми льдинками ощетинилось презрение. Губы сомкнулись в тонкую гневную линию. Грозовые тучи бровей сошлись у переносицы.