Хроники Снежной. Книга 1. Ведьма по расчёту.

Глава 1. Резонанс

В последний момент прежней жизни я смотрела на цифры осциллографа, замершие там, где им быть не полагалось.

47,3 герца. Резонанс, не предсказанный ни одной моделью, которую я строила.

Ошибка. За двенадцать лет в физике у меня их набралось немало, но эта оказалась последней.

Ирина Снежная, тридцать два года, физик-экспериментатор. Умерла — или нет, это ещё предстояло понять — в четверг вечером, при третьем запуске квантового туннельного контура в лаборатории номер четыре. Час был поздний, коридоры давно опустели, а я осталась одна: Матвей отошёл за кофе и не успел вернуться, когда контур сорвался.

Вспышку я не увидела — скорее ощутила, как пространство вокруг вдруг смялось внутрь себя, будто кто-то невидимый скомкал лист бумаги вместе со мной.

После — провал, чернота.

Затем пришла боль: тугое жжение в груди, точно там годами копилось что-то и наконец прорвалось наружу, холодная земля под лопатками, запах гари — не тот, лабораторный, а дровяной, деревенский.

Веки поднялись сами.

Небо — серое, низкое, пахнущее скорым дождём. Надо мной десятки лиц, склонившихся кольцом, и на всех — одно и то же выражение, знакомое мне по книгам, но никогда не виденное вживую: суеверный ужас пополам со злорадством людей, дождавшихся подтверждения собственным страхам.

Кто-то выкрикнул резкую фразу на языке, которого я прежде не слышала, — и всё же поняла её целиком, будто знание пряталось не в разуме, а в самом теле, доставшемся мне сейчас.

— Очнулась, — бросил голос сверху. — Ведьма очнулась.

Ведьма.

Меня положили на дощатый настил посреди площади, окружённой бревенчатыми избами под соломой. Толпа — человек пятьдесят, если не больше — стояла тесным кольцом, сжимая факелы, хотя солнце ещё не село: похоже, огонь здесь несли не для света, а напоказ.

Тело подо мной принадлежало не мне — это я осознала раньше, чем успела включить логику, тем же чутьём, каким узнаёшь во сне, что спишь, ещё до пробуждения. Кисти тоньше моих, кожа моложе, а туника — грубого плетения, выкрашенная в тусклый, специально неприметный оттенок.

Лабораторная привычка сработала быстрее паники: изучить окружение, вычленить переменные, нащупать точку опоры.

Площадь. Кольцо людей. Дощатый помост. Столб, вкопанный глубоко и надолго, у его подножия — вязанки хвороста, уложенные ровно, рукой того, кто делал такую работу далеко не первый раз.

Столб — для казни.

Хворост — для огня.

Меня привели в сознание ровно затем, чтобы сжечь.

— Веснана, — произнёс кто-то сбоку, и я поняла: это моё нынешнее имя — так же непроизвольно, как тело узнаёт своё отражение прежде, чем разум успевает подключиться. — Хватит прикидываться больной. Не поможет.

Немолодой мужчина стоял ближе прочих — тяжёлый взгляд человека, привыкшего, что его слово равно указу, — и смотрел на меня сверху без тени колебания.

Я оперлась на локти. Тело слушалось плохо, вымотанное чем-то, чему я пока не находила названия, — и всё же заставила себя снова, внимательнее, оглядеть собравшихся.

Оружия, направленного лично на меня, ни у кого не было. Значит, немедленной угрозы жизни нет. Значит, есть минута на размышление, прежде чем действовать.

— Что тут творится? — спросила я, и голос вышел хриплым, чужим, слабее, чем я привыкла от себя слышать.

По толпе прокатился ропот — то самое негодование, каким встречают дерзость от того, кому положено молчать и каяться.

— Опять придуривается, — донеслось из задних рядов. — Забыла, что натворила?

— Просветите меня, — сказала я, стараясь держать голос ровнее, чем держалось тело. — Что именно я, по вашим словам, натворила.

Немолодой — судя по властному тону, кто-то вроде старосты или главы совета — прищурился.

— Порчу навела, — сказал он. — На Гостомысла-старшего. Он три ночи назад умер в муках. Видели, как ты к нему заходила накануне. Слышали, как грозилась, что пожалеет.

Обвинение без единого доказательства, слепленное из формулы «видели — слышали — умер». Я узнавала эту логику: читала о судах над ведьмами когда-то, для общего развития, и не думала, что однажды окажусь внутри такой истории лично.

— У вас есть свидетель самого акта порчи? — спросила я. — Кто-то видел заклинание, а не просто разговор?

По толпе снова прошло движение — на этот раз растерянное: вопрос был задан не так, как здесь принято задавать вопросы.

— Зачем свидетель самой порчи, — фыркнул старик, — когда результат налицо? Гостомысл умер той же смертью, что и остальные маги за последний год. А ты неизменно оказывалась рядом перед кончиной каждого.

Вот это уже было ближе к настоящей улике, чем прежнее обвинение, — я отметила деталь про запас, чтобы позже сложить в общую картину, если это «позже» у меня будет.

— Меня зовут не Веснана, — вырвалось у меня прежде, чем я успела просчитать последствия, а останавливаться было уже поздно. — Точнее, не только Веснана. Этой ночью со мной что-то произошло, и я — не та, кем была вчера.

Повисшая тишина отличалась от прежней — в ней проступало нечто тревожнее разочарования сорванным зрелищем: то самое узнавание, что настигает людей, когда происходящее выходит за пределы привычных схем.

— Она признаётся в колдовстве похуже прежнего, — выкрикнули из толпы дрожащим от страха голосом.

Ошибку я осознала мгновенно — тем же чутьём, каким за долю секунды до провала эксперимента понимаешь, что переменная выбрана неверно: тут честность работала не оправданием, а отягчающим обстоятельством. Сама странность здесь была равносильна доказательству вины.

— Довольно, — старик поднял руку.

Толпа замерла в ожидании его слов, будто он был лишь рупором для приговора, вынесенного ещё до того, как я открыла глаза.

— Веснана Безродная, — произнёс он так, чтобы услышали даже задние ряды, — обвиняется в порче и убийстве Гостомысла-старшего, а также в причастности к прочим смертям магов округи за минувший год. Совет старейшин выносит приговор.