Хроники Жемчужной Герцогини. Сердце Джунглей

V.

Корабль кидало из стороны в сторону. Волны бились о борт, рассыпаясь барашками пены. Шторм налетел неожиданно, ниоткуда, как это часто бывает в океане, и пассажиры еле успели попрятаться, разбегаясь по каютам. На палубе осталась лишь команда – капитан корабля и его матросы боролись со стихией. Но был у борта ещё один человек, никак не относящийся к экипажу «Резвого Фредди». Высокий мужчина стоял так прямо, что казалось, будто шторм для него – обычный мелкий дождик. Правой рукой он держался за канатную сетку, чтобы удержаться на ногах. Он стоял прямой, как на параде, подавшись вперёд, навстречу стремительно сбивающему с ног ветру, на аристократичном лице мужчины играла тонкая, фарфоровая улыбка. Матрос, случайно уловивший выражение лица Хоккинса, чуть ли не перекрестился, однако не решился отпускать канат. Ему показалось, - ей-ей!- что этот странный мужчина радуется шторму. Лицо Томаса показалось работяге чуть ли не сумасшедшим. Бывает такой сорт людей – радость их не красит и не добрит, а наоборот, искажает черты их лиц, словно она для людей этих – нечто чужеродное, непривычное, не прилагающийся. Однако Томас был рад, рад настолько, насколько мог себе позволить, и вся его истрёпанная, порванная в лоскуты душа тянулась навстречу ветру, ливню, высоким серым волнам цвета свинца, цвета его собственных глаз. В грохоте грозы и дождя Томасу слышалось утешение, рокот волн был для него бальзамом, успокаивающем, дарующем умиротворение. Ах, море, море… До чего же он любил Море – во всех его ипостасях! Спокойное и мирное, оно казалось ему спящим комочком застывшего времени, бурное и буйное – воплощением страсти. Шторм же… шторм Хоккинс любил больше всего. Бурлящая стихия отзывалась в его душе чем-то знакомым, первородным, настоящим, будоражила, волновала, подталкивала на подвиги, и все лучшие чувства раскрывались в нём, как колючая, странная роза. Море напоминало ему о многом – о часах радости и ликования, о слезах одиночества и злости, о былых страстях, о нынешней тревоги, ставшей неотъемлемой частью его души.

Вдруг один из матросов упал, не удержав рванувшийся из рук канат. Край полотна затрепетал, развеваясь на ветру, словно белый флаг. Повинуясь какому-то внутреннему первородному порыву, не успев даже подумать, Хоккинс кинулся вперёд и подхватил канат, треплющийся на ветру, хлещущий по рукам и ногам матросов. Все мышцы мужчины напряглись под промокшей белой рубашкой, когда его руки крепко обхватили канат, и Томас со всей силы потянул на себя рвущийся в свободный полёт парус. Злой морской ветер плевался ему в лицо солёными брызгами, выбивал из причёски тонкие, словно начерченные на гравюре, чёрные пряди.

- Сэр, что вы здесь делаете? Вы же пассажир, - какой-то матрос, корячащийся рядом, кинул на Хоккинса изумлённый взгляд.

Ветер рванул канат из рук Томаса, мужчина всем телом подался вперёд, чуть ли не вывалившись в воду.

- Иногда это неважно, - процедил Томас, упершись ногами в борт, чтобы не упасть. Матрос на секунду пересёкся с ним взглядами, и простому английскому парню стало не по себе от холодного, льдистого, отсутствующего взгляда Хоккинса, так, что он постарался как можно скорее оказаться подальше от высокого брюнета.

Прошло долгих сорок минут, прежде чем корабль, потрёпанный, но целый, благодаря усилиям команды, вышел из шторма и вплыл в гавань.

- Спасибо вам, сэр, - капитан корабля, без шляпы – её уже давно сбил ветер и унёс в океан, - пробрался к Томасу, пробившись через плотную стену своих матросов.

- Не за что, коллега, - криво ухмльнулся тот, хлопнул его по плечу и, подхватив напрочь промокший сюртук, который он так и бросил на палубе, спустился по трапу.

Холодная серая столичная погода встретила капитана, как родного. Он словно рыба нырнул в ливень, падающий стеной, и быстро поплыл к кэбу.

- В гостиницу, - бросил Томас.

- Да-да, сэр, а как же ваши вещи? – возница заглянул за угол экипажа, ища взглядом багаж пассажира.

- У меня с собой ничего нет, если вам это настолько интересно, - холодно бросил Томас. – Мы доберёмся сегодня до гостиницы?

- Да-да, сэр! А куда вам?

- Я в Лондоне не был пять лет.

Извозчик понятливо кивнул и, оценив взглядом дорогой костюм Томаса, решил везти его в самый дорогой отель, на всякий случай, чтобы господин больше не изволил гневаться.

В маленьком окошечке кэба расплывались серые улицы британской столицы. На душе у Хоккинса, несмотря на то, что он попал в любимый шторм, было тяжело. Так многое осталось в Порт-Ройяле, что лучше не вспоминать. И вместе с тем он ненавидел столицу Ямайки, и вспоминал о ней со смесью раздражения, боли и ещё чего-то такого, отчего горло схватывало железной рукой. Однако он давно разучился плакать, а потому лишь мрачно смотрел на город из-под чёрных длинных ресниц.

Вскоре кэб остановился. Судя по расплывающимся вывескам и продолжительности поездки, Томас сделал вывод, что привезли его в центр города.

- Сэр, приехали, сэр, - возница постучал по крышке кэба. Хоккинс скрипнул зубами от раздражения.

Кэбмэн учтиво раскрыл перед ним дверь экипажа.

Хоккинс оказался на пороге гостиницы, похожей на сам дворец. Широкая мраморная лестница вела его к инкрустированным золотом дверям. Холл отеля выглядел ещё шикарнее, чем фасад здания – от яркого света и золотого цвета рябило в глазах. Впрочем, такая роскошь как раз для него.

- Комнату, сэр? – к мужчине резво подскочил швейцар.

Хоккинс коротко кивнул.