Хрусталь и Сталь

Глава 1 — Последняя капля.

Где та граница, за которой обрывается терпение?

Сколько можно выдержать, прежде чем чудовище внутри прорвется сквозь тонкую ткань кожи и ощерит клыки в злобном оскале? Где она — та последняя капля, после которой чужая воля наконец пойдет у тебя носом кровью?

Раньше я искренне верила, что мое терпение не знает границ.

Ведь каждая иллириан — это статуэтка из драгоценных камней, бесконечно идеальная служительница веры. Та, что не перестанет улыбаться, если сделать ей больно. Та, чья сила — в мудрости и тихой сдержанности.

Говоря откровенно, я всегда была паршивой иллириан.

Только не подозревала, что окажусь худшей, пытаясь вывернуться на излом, дабы угодить своему господину.

— Больше! Больше света! Ярче, Драгхар тебя раздери! — орал на меня архонт Пустынь, попрекая собственным богом в обители чужого, и желваки на его лице страшно дрожали от ярости.

Рагмэйр развалился на горе шелковых подушек, точно ленивый золотой змей в гнезде, свитом из наложниц. Алый халат, едва наброшенный на полуобнаженный торс, открывал взгляду кожу цвета старого пергамента, густо покрытую вязью татуировок.

По бокам от его ложа расположились двое молодых хищников, застывших по обе стороны, — преемники правителя. Им одним из всей знати, как цепным псам, допущенным к столу хозяина, было дозволено следить за священным ритуалом Жатвы Света. Тем, что в доминионе Пустынь низвели до уровня грязного спектакля.

И я танцевала в руинах храма, от которого остался по прихоти архонта лишь голый скелет. Отсутствие крыши над головой открывало бездонное небо, а древние колонны и свет кроваво-алого зарева придавали этой ночи мрачный, роковой шарм.

Архонт думал, что я превозносила его. Что каждый изгиб моего тела, каждый поворот запястья служил для того, чтобы ему угодить.

Но на деле я всегда поклонялась только своему богу — Нэ́алиссу. Мои мышцы горели, связки натягивались до предела, превращая тело в живой алтарь, на котором я каждую секунду приносила себя в жертву тому, чьей собственностью я была задолго до первого шага.

А взамен Нэалисс пропускал сквозь меня ту силу, которая каскадами света расплескивалась вокруг от одного моего взмаха руки. Вспышки ярких серебристо-белых лент магии летали в воздухе, как жар-птицы. Они почти опаляли кожу и неизменно вызывали мурашки у каждого зрителя.

Всё переставало существовать во время моего танца.

Весь мир сжимался до ослепительного круга, пока я служила живой призмой, сквозь которую лился божественный свет. Это была концентрация чистой любви, похожей на лезвие ножа в своей неумолимой жестокости. Ведь одних она заставляла молиться и жить, а других — убивать ради этой могущественной силы.

В такие мгновения даже Рагмэйр ше Ранвар забывал о своей презрительной гримасе. Он непроизвольно подавался вперед, и его янтарные глаза, обычно холодные и пустые, начинали жадно блестеть, ловя каждую каплю ослепляющего света.

Меня за этим сиянием почти не было видно. Я растворялась в нем до прозрачности, исчезала между вспышками, ведь была собрана из кусков стекла, звонко позвякивающих от каждого моего движения в такт пульсирующей музыке барабанов.

Каждый мой осколок — как отдельная искра. Чем больше осколков — тем больше света.

Вот я и разбивалась раз за разом, публике на радость, — о собственные границы, о чужие ожидания. Прогибалась в спине, как дешевая циркачка, но в глубине души знала: надлом уже близко.

И я была права.

Мое тело предательски дрогнуло, когда я вновь дошла до крайней грани истощения. Я споткнулась на ровном месте от сильного головокружения, лишь чудом удержав равновесие. И мой магический свет исчез в одно мгновение, словно задутая свеча.

Я тоже хотела исчезнуть, но пришлось стоять там, в сверкающем белом платье, как красивая, но бесполезная статуэтка. Мое лицо было сокрыто под маской из осколков стекла, с края которой вниз ниспадал водопад нитей, пряча губы за сверкающей пеленой.

Никто и никогда не видел моего настоящего лица. Но любой, кто рискнул бы заглянуть в прозрачно-серые глаза, прочел бы там нелицеприятную правду: внутри этой мертвой, идеальной формы жил не свет, а холодная ярость.

Именно она вела мою руку, когда я вытащила стеклянный ритуальный кинжал и обернулась к сияющей сфере, витавшей за моей спиной. В ней пульсировал Концентрат — чистая мощь бога, которую я по крупицам вытягивала из себя во время Жатвы Света.

— Во имя Нэалисса, — беззвучно выдохнула я, до белизны в костяшках сжимая стекло.

А затем безжалостно распорола сияющую оболочку.

Ослепительная субстанция густо, словно расплавленное серебро, потекла в чашу. Это было единственное, ради чего архонт мирился с моей верой. Жидкая, чистая сила — вот цена моего права поклоняться «чужому» богу в его владениях.

И глаза Рагмэйра неизменно вспыхнули лихорадочным золотом. Он поднялся с шелковых подушек, неспешно сокращая расстояние между нами. В сотый раз попирая священный закон о неприкосновенности иллириан, архонт грубо вторгся за завесу стеклянной маски. Его большой палец мазнул по моим губам, пачкая их теплой кровью, которая хлестнула из носа от перенапряжения.

Не отнимая руки, он обдал меня ненавистным перегаром и выдохнул в лицо, точно плюнул в душу:

— Ты уже не сияешь, как прежде. Быстро же ты выдохлась.

Быстро — это три года изматывающей борьбы, в которой мне удалось выжить лишь чудом. Три года я выворачивала себя наизнанку каждый проклятый первый день месяца под алым светом Ржавого Ока. И всё еще никак не могла свыкнуться с мыслью, чем мне за это платили.