Хрустальный Курган. Мужчина из прошлого для Юлии.

Глава 4.

Глава 4

Юлия никогда не любила подземные коридоры. В них было что-то невыносимо неуютное: духота, запах старой проводки, блёклый свет ламп под потолком, бесконечные одинаковые двери. Но сегодня каждый метр казался ещё и опасным. Слишком много людей, слишком много глаз, слишком много камер, которые она чувствовала затылком.

Рядом шёл он.

Теперь уже не голый воин из хрустального гроба, а… условно одетый: на нём была выданная институтом серая хлопчатобумажная рубаха на завязках и такие же свободные штаны. Материя топорщилась на плечах, словно не выдерживая ширины его спины, рукава были чуть коротки — запястья с выступающими жилками оставались открытыми. На ногах — чужие, явно маловатые кеды, шнурки не до конца затянуты.

Смотрел он при этом так, будто на нём всё равно были боевые доспехи, а весь подземный комплекс — просто очередная крепость, где нужно понять, кто вождь, где запасные выходы и откуда может прийти удар.

— Ступай ровно, — тихо шепнула Юлия, будто это могло хоть что-то изменить. — И, пожалуйста, не смотрел бы ты на всех так, как будто собираешься их зарезать. Люди нервничают.

— Аз ничьих жил кровь не хощу, — спокойно отозвался он, даже не повернув головы. — Понеже ты рекла: здесь не поле брани.

Она скосила глаза — в его профиле было столько сосредоточенной силы, что становилось не по себе. И одновременно… странно спокойно.

— И давай ещё раз, — так же тихо произнесла она, — как тебя звать. Полностью. Для протокола. А то я внутри себя тебя уже успела назвать то Светозаром, то Светогором, а ты молчал, как партизан.

Он слегка улыбнулся уголком губ. На миг — и тут же снова стал серьёзен.

— Святогор, — отчётливо произнёс он. — Так нарицаша мя родичи мои. Святозар — прозвище в младости бе, за очи светлохмурые. Но имя — Святогор.

— Святогор, — повторила Юля, будто пробуя его вкус. — Ладно. Зафиксировали. А я — Юлия. Верес. Юлия Верес. Но для тебя пусть будет просто Юлия. Так проще.

— Юлия, — мягко повторил он, и это прозвучало так, будто он кладёт имя на внутреннюю полку, в самый центр.

Они подошли к очередной двери. Люк с табличкой «МЕДИЦИНСКИЙ ОСМОТР / ДОПУСК». Металл блестел, как шкура холодной рыбы.

— Так, — пробормотала Юля. — Сейчас они попытаются сделать из тебя лабораторную мышь. Наша задача — позволить им почувствовать себя важными, но не дать тебя изувечить.

— Не разумеваю, — честно сказал он. — Но вижу в зеницах твоих: гнев и страх. И верю сим паче слов. Скажи — когда меч обнажить, и меч узрит свет. Понеже долго уж во тьме лежал.

— Давай попробуем без меча, — криво усмехнулась она. — Тут его заменяют адвокаты, статьи закона и общественное мнение. Хотя… иногда и кулаки.

Его брови чуть дрогнули.

— Закона… — он проговорил слово медленно, как пробуя непривычный напиток. — Закон — то, чем мужи прикрывают страх или неправду. Всяк век сей по-своему закон именует. Я ж ныне верую в речи твоя, а не в их писанину.

«Ох, — подумала Юля, — если ты ещё и философ, это вообще беда».

Дверь открылась. Их встретил резкий запах антисептика, смешанный с металлом и кафельной холодостью. Белые стены, хромированные стойки, светящиеся экраны, блестящие приборы — царство стерильного модерна.

Святогор едва заметно напрягся. Его плечи чуть приподнялись, взгляд стал ещё внимательнее.

— Не спеши, — шепнула Юля. — Это просто… целители. Врачи. Они пытаются понять, как ты… — она поискала нейтральное слово, — сохранился.

— Жрецы тела, — кивнул он. — Добро. Жреца понять можно. Но не коли они возомнят себя владыками.

С одной стороны — стеклянная стена с зеркальным эффектом. Юлия кожей чувствовала — за ней наблюдают. Она даже различала размытые силуэты.

— Прошу, проходите, — сухо сказал пожилой врач в белом халате. — Юлия, вы останетесь. Нам нужен… контакт.

Они сели на кушетку. Вернее, Юля села, а Святогор предпочёл стоять. Даже когда его вежливо попросили присесть, он присел не до конца, оставаясь будто бы готовым в любой момент подняться.

Ему светили в глаза фонариком, брали кровь, щупали пульс. Прикладывали какие-то датчики к груди, к вискам.

Он терпел.

Без звука.

Лицо было каменным, только в глазах плавала напряжённая, почти звериная внимательность — он запоминал каждое движение, каждую руку, каждый предмет.

Когда холодный стетоскоп коснулся груди, он чуть дёрнулся и хмуро посмотрел на врача:

— Се что?

Юля быстро перевела:

— Он спрашивает, что это. Объясните… человечески.

— Мы слушаем, как бьётся его сердце, — буркнул врач, явно нервничая. — Незачем на меня так смотреть, я не хирург-палач.

— Сердце живо, — перевела Юля. — Это хорошо.

— Давно не ведал, — тихо сказал Святогор, — что кто-то слушает сердце моё, а не меч мой.

Эта фраза отчего-то застряла у Юлии в груди. Она сделала вид, что не заметила, и продолжила озвучивать сухие вопросы: травмы, боли, ощущения.

Когда дошло до роста и веса, медсестра — миниатюрная, с тугим пучком и острым носиком — встала рядом с ним у стенки с мерной линейкой… и чуть не потеряла дар речи.

— Два… — она сглотнула. — Два метра три… нет, четыре… господи…

— Запишите: 2,04, — сухо сказал врач, хотя взгляд у него тоже был круглый.

Медсестра подняла глаза на Святогора.

Он смотрел на неё спокойно, чуть насмешливо. И вдруг — приподнял руку и лёгким движением поправил ей выбившуюся прядь.

Совершенно естественно. Так, как, видимо, привык обращаться с женщинами: уважительно, мягко, с ноткой благородной заботы.

Губы медсестры задрожали. Щёки вспыхнули. Она едва не уронила планшет.

Юля закатила глаза.

«Ну всё, началось… — подумала она. — Хрустальный красавчик в действии. Ему даже стараться не надо».

— Не смотри так на персонал, — буркнула она ему по-русски, но тут же перевела на его язык: — Не манишь дев к себе. Они тут к работе приставлены, а не к ложу.

Он приподнял бровь:

— Аз и не маню. Яко к сестре малой отнёсся. Что за век, где всяко касание мужеско к жене меж ними, по вашему, похоть зовётся?