Хрустальный потолок. Хрустальные осколки

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ХРУСТАЛЬНЫЙ ПОТОЛОК. Пролог. Тот, кто смотрит

Пролог. Тот, кто смотрит

Влад никогда не считал себя больным.

Это слово — «больной» — было из лексикона людей, которые привыкли вешать ярлыки на всё, что выбивается из их убогой, как разливное пиво в пластиковом стаканчике, реальности. Больной — это когда температура под сорок, галлюцинации и скорую хочется вызвать не затем, чтобы пожаловаться на жизнь, а по прямому назначению. А то, что происходило с Владом последние двенадцать лет, он называл иначе — ясностью. Абсолютной, кристальной, выжигающей всё лишнее ясностью. В мире было только два типа вещей: те, что касались Вики, и те, что не имели значения. Последних набиралось 99%.

В его съёмной двушке царил порядок, граничащий с аскетизмом — минимум мебели, ни одной лишней вещи, только самое необходимое для жизни и работы. Тёмные шторы наглухо закрывали окна, отсекая городской шум и свет. Он не любил, когда что-то отвлекало его от мыслей о ней. Квартира служила лишь убежищем, логовом, где он мог остаться наедине со своей одержимостью. Со стен за ним наблюдали старые карты и пара чёрно-белых снимков ночного города — бездушные, холодные, как и он сам. На полках теснились книги по программированию и психологии, но к последним он не прикасался уже много лет — с тех пор, как понял, что ни один учебник не объяснит ему природу его чувства к Вике.

Глубокой ночью, когда город за окном затихал, он включал ноутбук и открывал её страницу. Это был его ежедневный ритуал — такой же обязательный, как дыхание. Иногда он пил виски, чтобы немного притупить грань между болью и наслаждением, но сегодня обошёлся без алкоголя. Ясность требовала чистоты восприятия. Экран загорелся, осветив его лицо, и комната наполнилась мягким синеватым свечением.

Он сидел в своей съёмной двушке на двадцать четвёртом этаже, и город внизу переливался огнями, как новогодняя гирлянда, которую забыли снять до марта. Там, внизу, текла обычная жизнь: люди спешили домой, смеялись, ссорились, занимались любовью. Но Владу не было до них никакого дела. Вся его вселенная умещалась сейчас на пятнадцатидюймовом экране ноутбука, где Вика улыбалась ему со своей новой фотографии.

Он видел её сегодня — разумеется, она об этом не знала. Влад стоял на противоположной стороне улицы, когда она выходила из суда. На ней было то же строгое серое пальто, что и на фото, и красный шарф, туго обмотанный вокруг шеи. Она выглядела уставшей, но довольной — очередное дело выиграно, очередная несправедливость исправлена её руками. Он проводил её взглядом до самого метро, запоминая каждое движение, каждый поворот головы, каждую случайно оброненную улыбку, адресованную не ему. В такие моменты внутри всё сжималось от желания подойти, заговорить, просто быть рядом. Но он знал правила. Он умел ждать.

Ноутбук на коленях тихо гудел, на экране — её страница в соцсети. Вика выложила новое фото: стоит на фоне здания суда, в строгом сером пальто, волосы собраны в низкий хвост и этот хвост перекинут через плечо, открывая шею. Шея у неё была тонкая, с едва заметной родинкой под левым ухом, и Влад знал, что если бы когда-нибудь — чисто гипотетически — он коснулся этой родинки губами, то услышал бы, как бьётся её пульс. Частый, наверное. Всегда частый — Вика была живая, эмоциональная, она не умела быть спокойной, даже когда молчала.

Он разглядывал фотографию уже минут двадцать. Изучал каждую деталь, как искусствовед изучает полотно, за которое на аукционе отвалили полмиллиона долларов. Вот крошечная складочка на переносице — она появлялась, когда Вика слишком долго всматривалась в документы. Вот едва заметная асимметрия бровей — левая всегда чуть выше правой, особенно когда она иронизировала. Вот тонкая голубоватая жилка на запястье, бьющаяся в такт сердцу, — он мечтал когда-нибудь прикоснуться к ней губами и сосчитать каждый удар. Она была идеальна в своей живой, дышащей неидеальности.

Кто-то из её подруг спросил в комментариях про процесс, Вика ответила: «Выиграли! У мужика аж глаз задёргался, когда он понял, что квартира, купленная в браке, — это совместно нажитое, даже если он её на маму оформил. Придурок.» Влад читал и не мог сдержать короткий смешок, представив её возмущённо-торжествующий тон. Он знал этот тон — слышал однажды, случайно оказавшись в коридоре суда, когда она разносила в пух и прах адвоката противной стороны. Тогда он впервые понял, что пропал окончательно.

Влад усмехнулся. Ему нравилось, когда она использовала слово «придурок». Нравилось читать её резкие, живые комментарии, в которых не было ни грамма фальши. На работе Вика — жёсткий профессионал, с клиентами — эмпатичная до скрежета зубов, а в переписках с подругами — простая, смешливая, иногда ругающаяся матом так, что любой прораб позавидовал бы. Она была живой, настоящей, и эта подлинность сводила Влада с ума сильнее, чем любые короткие шортики на её летних снимках.

Шорты, кстати, тоже были хороши. Особенно те, джинсовые, с рваными краями, которые она носила в прошлом июле на даче у подруги. Влад помнил точную дату публикации: семнадцатое июля, двадцать три минуты после полуночи. Воздух в тот вечер был густым от июльского зноя, и на её плечах блестели крошечные капельки пота, похожие на сахарную глазурь на любимом лимонном тарте. Она стояла на крыльце, вытянув одну ногу вперёд, и свет от фонаря падал так, что тени подчёркивали каждый изгиб. Фотография была сделана явно не на айфон, который глючил при фокусировке в темноте, — у Вики был старенький, но надёжный Samsung. Влад знал это, потому что однажды, когда она забыла выйти из почты на рабочем ноуте, он прочитал её переписку с продавцом в магазине электроники: «Мне нужен телефон, который держит зарядку дольше трёх часов. У меня весь день суды и консультации, некогда бегать с пауэрбанком.» Уважал. Он знал о ней такие мелочи, которые не знал никто. И каждая из этих мелочей была кирпичиком в фундаменте его безумия.

Он откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. Тело требовало разрядки — после дня, проведённого в слежке, в напряжении, в постоянном подавлении желания подойти к ней, мышцы ныли от переизбытка адреналина. Левая рука скользнула по бедру, пальцы сжались на резинке спортивных штанов. Он не торопился. Спешка в этом деле — удел подростков, которые ещё не научились растягивать удовольствие. Влад умел ждать. Он ждал двенадцать лет, с того самого дня, когда впервые увидел Вику в коридоре института, — так почему бы не подождать ещё немного?