Я беременна, боссы!

1 глава

Соня

Стеклянные двери «Атлант Девелопмент» разъезжаются передо мной с тем же самым тихим вздохом, что и полгода назад, когда я входила сюда стажёркой с трясущимися коленками. Только теперь трясутся не колени, а что-то глубже, там, где под рёбрами последние три недели поселилась маленькая, упрямая крошка размером с фасолину. Я поправляю ремень сумки на плече, будто это может хоть что-то поправить в моей жизни, и захожу внутрь, в кондиционированную прохладу, пахнущую кофе и чужими духами. И думаю только одно: главное не упасть в обморок в первый же час.

Август встретил меня не деревенским, ленивым зноем, а той особой, стеклянно-бетонной духотой, которая копится между высотками и не отпускает даже ночью. Я загорела почти до цвета крепкого чая, похудела от нервов и от тяжёлой хозяйственной работы. И конечно же от токсикоза, который никто, кроме меня самой, не замечает, потому что списывает бледность и внезапную тошноту по утрам на смену климата. Удобно, что никто не спрашивает напрямую. Неудобно, что рано или поздно спросят.

В лифте я стою, разглядывая своё отражение в зеркальной панели, и репетирую выражение лица. То самое, с которым я должна войти в переговорную через пятнадцать минут: спокойное, деловое, слегка усталое от отпуска лицо человека, у которого летом не произошло ровным счётом ничего особенного. Просто съездила к маме в деревню. Позагорала. Помогла с хозяйством. Совершенно обычный отпуск, ничего такого, никаких боссов, никакой грозы, никакого стога сена, никакой ночи на лугу под звёздами, когда нас было трое и весь мир помещался в границы нашего дыхания.

Я так стараюсь не думать об этом, что, конечно же, думаю только об этом.

Двери лифта открываются на нашем этаже, и первое, что я вижу, — Максима. Он стоит у переговорной с телефоном, в идеально сидящем костюме цвета мокрого асфальта. И на одну предательскую секунду у меня внутри всё обрывается вниз с той же скоростью, с какой обрывалось всё лето, стоило ему оказаться рядом. Загар у него уже почти сошёл, но что-то в развороте плеч, в том, как он держит голову, напоминает мне покос и стог сена. От этого воспоминания у меня внутри одновременно тепло и невыносимо больно, будто я прикоснулась к ожогу, который вроде бы уже должен был зажить.

Он поворачивается, видит меня, и на его лице на долю секунды мелькает что-то настоящее — растерянность, голод, узнавание, — прежде чем броня снова захлопывается со щелчком, почти слышимым в тишине коридора.

— Соня, — говорит он ровным, безупречно рабочим голосом, от которого у меня внутри всё равно всё переворачивается, потому что я теперь точно знаю, каким этот голос бывает, когда Максим произносит моё имя под вишней. — С возвращением. Хорошо отдохнули?

— Прекрасно, — вру я, улыбаясь так же безупречно, рабочей улыбкой. — Спасибо, что спросили, Максим Аркадьевич.

Мы оба знаем, что это спектакль. Мы оба знаем, что за месяц до этого он лежал рядом со мной на охапке сена под звёздами. А теперь мы стоим в коридоре с двумя метрами вежливой дистанции между нами и называем друг друга по имени-отчеству, будто пытаемся с обратной силой отменить лето. И самое ужасное — я понимаю, зачем мы это делаем. Мы же сами договорились. Мы же сами сказали друг другу, и Грише тоже, что оставим всё в Сосновке. Просто никто, видимо, не предупредил моё тело, которое до сих пор вздрагивает от одного его голоса. И уж точно никто не предупредил ту самую фасолину под рёбрами, которая появилась именно потому, что мы не сумели оставить в Сосновке абсолютно ничего.

В переговорную я вхожу через минуту, и там уже сидит Гриша — развалившись в кресле с той наигранной небрежностью, которая у него всегда выдаёт нервозность лучше любых слов. При виде меня он расплывается в улыбке настолько яркой, что кажется, будто в комнате включили дополнительный свет.

— О, живая легенда деревенского лета вернулась, — говорит он, и в его голосе звучит ровно столько беспечности, чтобы никто из присутствующих в комнате не заподозрил ничего, кроме дружеского подкола коллеге. — Загар шикарный, Величко. Прямо завидно.

— Спасибо, Григорий Аркадьевич, — отвечаю я в тон, и мы оба смотрим друг на друга дольше, чем положено коллегам, прежде чем кто-то из нас первым отводит взгляд.

Совещание длится сорок минут, и я честно пытаюсь следить за цифрами квартального отчёта, но мой мозг упрямо возвращается к одному и тому же кругу мыслей. Вот Максим сидит во главе стола, идеально ровный, идеально холодный, и только один раз, когда я тянусь через стол за графиком, задерживает взгляд на моих руках на долю секунды дольше нужного. Вот Гриша шутит с финансовым директором, но каждые несколько минут бросает на меня быстрый, почти незаметный взгляд. Будто проверяет, что я ещё здесь, что я не растворилась в воздухе, что прошлое лето действительно было, а не приснилось нам всем троим одновременно. А я сижу между ними, за одним столом, с блокнотом, в котором записываю цифры, которые завтра не вспомню. И думаю только об одном: что через семь месяцев у меня будет ребёнок, и я до сих пор не знаю, как сказать об этом хотя бы одному человеку на свете. Не говоря уже о том, чтобы решить, кому именно из них двоих я должна это сказать в первую очередь. Если вообще должна.

После совещания Марина, моя коллега по маркетингу, перехватывает меня у кофемашины с видом человека, вооружённого важными сплетнями.

— Слышала новость? — шепчет она, оглядываясь на закрытую дверь кабинета Дементьева-старшего. — Свадьба Максима Аркадьевича с дочкой Бондаря официально отменяется. Говорят, у самого старика Бондаря случился нервный срыв на этой почве, контракт чуть не разорвали. А Панкратова-младшая, говорят, уже с другим женихом бегает, даже не расстроилась особо.

— Правда? — переспрашиваю я голосом, который, надеюсь, звучит достаточно нейтрально, хотя внутри у меня всё поёт от облегчения, смешанного со стыдом за это самое облегчение. — Странно как.

— А то. Весь офис гудит уже неделю, — Марина понижает голос ещё сильнее. — Говорят, братья почти две недели где-то пропадали. Отец их найти не мог, а когда нашёл — они уже наотрез отказались жениться. Романтика, короче. Может, влюбились в кого-то.