Я буду рядом...

Глава 11 (Таня)

Я шла по парку медленно, намеренно гася свою обычную скорость.

Листья под ногами уже не шуршали — отсырели, стали тяжёлыми, прилипали к асфальту. Начало зимы: не холодно, но и не уютно. Время, когда всё замирает перед паузой. Или перед болезнью.

Мы с Катей договорились встретиться здесь. Просто пройтись, поговорить, как раньше. Попытка вернуть ритуал, который он у нас постепенно отобрали. Чёртов Максим!

Я пришла чуть раньше — специально. Мне нужно было время подумать. Или перестать думать, потому что мысли давно пошли по кругу.

Я шла и прокручивала в голове одни и те же мысли. Они выстраивались в чёткий, неопровержимый протокол наблюдения.

Я знаю Катю слишком давно, чтобы не заметить.

Люди думают, что такие вещи происходят резко — вот была одна, а стала другая. На самом деле всё иначе. Это похоже на то, как в комнате понемногу убавляют свет. Сначала просто уютнее. Потом — полумрак. А потом ты вдруг понимаешь, что больше не видишь лица.

Раньше Катя была смелее.

Не громкой — нет, она никогда не была такой, как я. Но она шутила, спорила. Она не боялась говорить. Не извинялась за каждое слово, как сейчас. Теперь каждое её «извини» — это кирпичик в стене между ней и миром.

Когда у неё появился Максим, сначала всё было нормально. Ну, как нормально: громко, ярко, поверхностно. Он был уверенный, шумный, всем известный. Я даже подумала: может, ей это и нужно — кто-то рядом, кто возьмёт на себя мир, чтобы она могла выдохнуть.

Ошибка.

Он не взял мир. Он взял в заложники её внимание.

Я не лезла. Смотрела. Наблюдала. И вела дневник наблюдений у себя в голове.

Первая запись: «Он смотрит на неё, как на новую игрушку».

А потом начались мелочи. Те самые, из которых складывается ад.

Как она перестала перебивать, даже когда он говорил откровенный бред про учёбу или музыку.

Как стала чаще говорить: «да ладно», «не важно», «я потом».

Это «я потом» — это смертный приговор её собственным желаниям.

Как перед тем, как что-то сказать, она стала смотреть на него — будто проверяя, можно ли. Как будто её слова были опасным грузом, который нужно досмотреть на таможне.

Сначала я решила, что это просто этап. Влюблённость, притирка, всё такое. Я же не дура — понимаю, что отношения меняют людей. Но они не должны их калечить. А я видела, как она начинает хромать эмоционально.

Но однажды я услышала, как он с ней говорит. Это был не взрыв, а тихое отравление.

Мы стояли у кабинета. Он был раздражён — получил замечание в дневник. А она, по своей дурацкой, доброй привычке, сказала:

— Ничего, завтра исправишь.

И он резко схватил её за локоть и развернул к себе. Катино лицо исказилось от резкой боли. Я видела, каким был его захват — для её тонкой девичьей руки это было слишком.

— Ты иногда реально бесишь, когда начинаешь умничать. Не надо меня успокаивать, я не ребёнок.

Я помню, как у меня в этот момент свело скулы, и я почувствовала во рту вкус железа — будто прикусила язык от ярости. Я шагнула вперёд — даже не думая, на автопилоте защиты.

И тут Катя остановила меня.

Буквально. Закрыла его собой. Стала живым барьером.

— Таня, не надо, — сказала она быстро, и в её глазах был не страх за себя, а паника за него. За то, что я его «спровоцирую». — Ты всё не так поняла.

Я опешила.

— Кать, ты серьёзно? — прошипела я, чувствуя, как предаёт меня собственный голос. — Он схватил тебя, словно куклу, тебе ведь было больно, у тебя, скорее всего, синяк останется.

— Ничего такого, мне не больно, — ответила она, и её голос дрогнул, но не от обиды, а от усилия — втиснуть его слова в какую-то приемлемую форму. — Он просто устал. У него сейчас сложный период. Родители опять…

Я смотрела на неё и не узнавала.

Это была моя Катя. Умная. Логичная. Та, которая всегда видела причинно-следственные связи. И сейчас она ломала логику, чтобы сохранить свою картину мира. Картину, в которой он — не мудак, а «сложный».

Мы не разговаривали два дня.

Вообще.

Я злилась. Она — обижалась. Хотя по логике вещей должно было быть наоборот. Потом мы помирились, как всегда мирились: будто ничего не было. Но трещина осталась. Теперь я знала: защищая его, она может оттолкнуть меня.

И тогда я решила, что буду действовать по-другому.

Если давить — она будет защищать его. Потому что тогда он становится «несчастной жертвой моей агрессии», а её миссия — спасать его.

Если кричать — она закроется. Уйдёт в глухую оборону, и мост будет сожжён.

Если сказать прямо: «Он тебя не ценит» — выберет не меня. Потому что это будет посягательство на её выбор, на её «любовь». А с этим она будет бороться до последнего.

Он уже подсадил её на качели. Токсичные американские горки.

То тепло, то холод.
«Ты у меня одна» — и через час игнор в соцсетях.

То «ты особенная», то «ты слишком».

Слишком тихая, слишком громкая, слишком умная, слишком наивная. Слишком много. Слишком мало. И никогда — «в самый раз».

А это — самое опасное. Потому что, когда тебе постоянно указывают на твою «неправильность», ты начинаешь в это верить. И ломаешь себя, подгоняя под его кривое зеркало.

Поэтому я решила быть другой. Сменить тактику. Стать партизаном.

Тише.

Мягче.

Рядом.

Незыблемо. Как скала. Чтобы, когда его качели окончательно свалят её с ног, она знала — ей есть куда упасть.

Не говорить: «Он плохой».

Говорить: «А тебе сейчас хорошо?» — и терпеливо ждать, когда её собственный ум, её честность сами дадут ответ. А они дадут. Я в них верю.

Не рвать — а держать. Держать тонкую, почти невидимую нить нашей дружбы, чтобы она не порвалась под его тяжестью.

Катя упрямая. Если она решила, что любит — она будет держаться до последнего. Даже если больно. Особенно если больно.

Я не собираюсь отступать.

Просто теперь я буду действовать иначе. Осторожно. Точно. Потому что одно неверное движение — и взрыв отбросит её от меня навсегда.