Я буду жить ради тебя

Пролог

Грета

Закрываю голову руками и падаю лицом в землю. Меня засыпает порохом, комками земли и обломками разрушенных зданий. Страх сковывает по рукам и ногам. Вжимаюсь в землю, но понимаю, что единственным спасением будет только если я провалюсь сквозь неё.

Крики, стоны, чёткие команды фельдфебеля, которые обрываются на полуслове нескончаемым минным дождём с неба. Через какое-то время все затихает и я приподнимаю голову. Дымка, укутавшая плотным одеялом занятую нами территорию, постепенно рассеивается и обнажает усеянную человеческими телами землю.

Оборачиваюсь - от госпиталя не осталось камня на камне, а, значит, и всех, кто был внутри тоже нет в живых. Авианалёт ранним утром застал нас врасплох. Солдаты схватились за оружие и бросились занимать позиции, но советские лётчики нещадно засыпали бомбами свою цель. В стороне слышу стон раненого и роняю обессиленно голову на руки. Я ничем ему не смогу помочь. Все инструменты и лекарства теперь навечно погребены в воронке от снаряда.

Мы с девочками ни разу не попадали под обстрел. Нас перевозили с места на место, берегли и хорошо кормили. На войне врачи и медсестры - на вес золота. На захваченных территориях нам выделяли здание, которое мы использовали под госпиталь и оказывали помощь раненым.

Впервые оказавшись в эпицентре огня, я растерялась и не знала, что делать дальше. Я как будто оказалась на кладбище, где земля на поверхность вытеснила захороненные тела. Звенящая тишина, изредка пропускавшая сквозь себя слабые стоны выживших, навевала ужас и осознание близкого конца. Меня начинал пробирать озноб, от чего тело содрогалось мелкой дрожью и конечности похолодели. Я принялась машинально растирать пальцы, которые перестали меня слушаться.

- Осмотреть, каждого! Никого не оставлять в живых! Вперёд! - слышу команду врага, эхом раздающуюся по округе. Затем выстрел, ещё один. Приказ старшего приводят в исполнение, а это значит, что один выстрел - минус жизнь нашего раненого выжившего солдата.

Когда началась война, мне было 16 лет, и считалось, что женщина должна сидеть дома, воспитывать детей и заниматься семьёй, поэтому санитарами были мужчины. Меня бесила эта несправедливость, ведь я тоже очень хотела быть полезна своему народу! И когда тенденция начала меняться, я принялась с бешеной скоростью учить русский, будучи уверенной, что знание вражеского языка непременно пригодится на войне. И вот он -первый раз, когда я понимаю, о чём говорят враги.

Откуда-то берутся силы и я начинаю ползти вперёд по мокрой от росы траве то и дело натыкаясь на обезображенные останки. Выстрел, ещё, ещё. Подавляю крик отчаяния, который разрывает мои лёгкие изнутри. Закрываю рот руками и зажмуриваю глаза, чтобы не видеть весь ужас растерзанных снарядами тел. В госпиталь привозили разных раненых, но такое мне поиходилось видеть впервые. Выстрел.

- Есть! Еще минус один! Получите, фрицы поганые!

- Эй! Оружие собирай! Патроны! И не расслабляйся! Может, кто и уцелел! Ты думаешь, он тебя на чай с баранками ждёт?

- Всех бы их собрать вместе и .....утопить в этом чае! Да чтоб кипяток был покруче!

Голоса приближаются ко мне, и я начинаю ползти быстрее. За лесом виднеется красное зарево. Первые солнечные лучи пробиваются сквозь густую листву, разгоняя ночной сизый туман, местами застилающий землю. Снова слышатся несколько выстрелов.

Отчаянно хватаясь за траву, продолжаю движение, переодически оборачиваясь, в надежде, что враг далеко и мне удасться выбраться из этого адского котла живой. Внезапно перед глазами появляются сапоги. Кровь хлынула по венам со скоростью света. Меня бросило в жар. Я медленно поднимаю голову и смотрю смерти в глаза. Мне в лоб упирается холодный ствол оружия, прожигая кожу в месте соприкосновения.

- Ребят, ну, что там? Есть еще кто у вас живой? Мы в нашей стороне всё проверили - чисто!

Всегда задавалась вопросом, что чувствуют люди перед смертью. Пустоту, безысходность, страх, сожаление, панику, обреченность, облегчение? Но те, кто уже это испытал, не сможет со мной поделиться своими ощущениями. Стискиваю зубы, зажмуриваю глаза и, сжимая скользкую траву в кулаках, выдыхаю, готовясь принять смерть. Но ничего не происходит. Чья-то рука берет меня за подбородок и поднимает моё лицо кверху.

Распахиваю с удивлением глаза. Светлый, голубоглазый солдат смотрит не в глаза, а прямо в душу, поджав губы. Хлынул дождь, размывая кровавые пятна и пытаясь смыть с земли всю боль, горечь и страх людей, которые уже никогда не поднимутся на ноги.

- Серафим! Ну что там у тебя?!

Солдат поправляет оружие на плече, отпускает мой подбородок, встаёт на ноги:

- Чисто! - разворачивается и, перешагивая тела солдат вермахта, идёт к своим.

Я переворачиваюсь на спину, подставляя лицо крупным холодным каплям, и начинаю то ли плакать, то ли смеяться в голос, сама не понимая, что со мной происходит. Почему? Почему он оставил меня в живых? Я же враг! Хоть и женского пола, но враг!

- Уходим! - слышу снова командира советских войск. Уже отличаю его басистый голос с хрипотцой среди остальных.

- Батя, погоди! Я что-то там слышу! Ни одну гниду в живых не оставлю! Ребят, я вас догоню!

Я с ужасом понимаю, что была услышана, и, вскочив на ноги, согнувшись ближе к земле, понеслась в ближайший лес. Ветки больно хлестали по лицу и телу, цепляясь за одежду, вырывали клок ткани, я падала, поднималась и снова бежала, оборачиваясь бесконечное количество раз.