Я буду жить ради тебя

6

Грета

Я обессиленно присела на то место, которое ещё хранило тепло того наглеца, который украл мой первый поцелуй. Вот так вот просто. Неожиданно. И .....страстно. Я пытаюсь понять свои эмоции, успокоить дрожащие руки и привести в порядок мысли. Меня поцеловал враг! А самое противное в этой ситуации то, что я об этом не жалею, как бы не было стыдно в этом признаться. Даже самой себе.

Он выбил меня из колеи, когда заговорил о "Лебенсборне", потому как идея моего государства увеличить немецкое население именно детьми "арийской" внешности - блондинами с голубыми глазами, оскорбляла меня лично - черноволосую и кареглазую. Но, конечно же, я никому об этом не говорила, чтобы не заострять внимание на своей внешности.

Еще до начала войны началось настоящее сумасшествие: молодым людям, подходящим под условия, предлагали участвовать в этой программе, чтобы произвести на свет арийцев, и даже похищали детей "чистой расы".

Только не могу понять, где же я прокололась и дала понять ему, что понимаю их язык? Как он это узнал? Эх, ничего хорошего из этого не выйдет. Как только все узнают, что я говорю по-русски, то я сразу стану заметной, а мне очень комфортно притворяться, что я ничего не понимаю. Так проще. Для всех.

- Тебя что зря две недели выхаживали что-ли? - меня ставят на ноги одним рывком, взяв за плечи. - И-ди ле-чи.... понимаешь? Ту-да....и-ди, - советский солдат наклонился до уровня моего лица и пытается объяснить мне, что я должна делать, думая, что я его не понимаю. Берёт бинты, вкладывает мне в руку и указывает на дверь. Его брови сведены к переносице, ноздри раздуваются, он часто и громко дышит, видно невооружённым глазом, что очень зол.

Почему-то мой настрой на то, что я не буду им помогать, сразу улетучился в никуда. Я решаю не спорить, беру лоток с инструментами и направляюсь к выходу.

Последний налет немецкой авиации нанёс большой урон живой силе советских войск. За последние четверо суток я спала несколько часов,и уже практически валилась с ног. Извлекая осколки из ран, накладывая швы, делая перевязки, я не помнила себя от усталости, но продолжала автоматически оказывать помощь новому пациенту.

На мою руку легла чья-то рука:

- Хватит. Иди отдыхай. Нам на подмогу, наконец-то, прислали двух врачей.

Как только меня отвели в другой блиндаж, я уснула сразу же, едва приняла горизонтальное положение. Мне хотелось разрыдаться от бессилия и усталости, от того, что приходиться признаться себе в том, что мой порыв идти воевать оказался не призванием, а глупостью. Нужно было слушать папу. Говорил он мне, что не стоит ввязываться в то, о чём понятия не имею, а я не захотела его услышать.

Не знаю сколько я проспала, но, проснувшись, не поверила своим ушам: до меня доносились обрывки немецкой речи, лязганье техники, топот копыт лошадей. Я выскочила на улицу и чуть не угодила под проезжающую повозку. Я всё проспала! Неужели я спасена?! Не может быть! Я бросилась к стоящим рядом солдатам вермахта и, запинаясь и жестикулируя, принялась объяснять кто я такая и как здесь оказалась.

- Отлично! Значит, ты здесь всё знаешь, - от толпы отделился мужчина со шрамом на щеке, сначала осмотрел меня с ног до головы, потом, прищурившись, лукаво улыбнулся и, неожиданно грубо схватив под локоть, буквально выволок в сторону так, что я еле успевала передвигать ногами. - Расскажешь, что знаешь лейтенанту, - я быстро закивала головой в знак согласия.

Только рассказывать было совершенно нечего. За время, проведённое в так называемом плену, я не успела ничего разузнать. Сначала висела сама на волоске от смерти, а потом спасала тех, кто оказался на моём месте.

Я была в предвкушении, что сейчас меня, наконец, заберут с собой, что я больше не должна притворяться, и могу продолжить службу в рядах вермахта. Я была безумно рада, что советские разведчики, плохо сработав, допустили захват расположения.

- Уведите её. Совершенно бесполезная информация. Она нам больше не нужна.

- Но....я.... а как же...

Мои слабые протесты были подавлены своим же потоком воздуха. Я задыхалась от негодования и непонимания. Меня привели и увели, как марионетку, а потом, толкнув в спину, швырнули как щенка в толпу пленных советских солдат. Только тогда я поняла, что всё то, что я себе напридумывала, играя в героя - сплошная ложь.

Я хватала ртом воздух, захлёбываясь слезами и пятилась в самый конец, казалось, бесконечных рядов вражеских мужчин. Мне хотелось провалиться сквозь землю, раствориться в воздухе или просто умереть на месте. Осознание всей сложившейся ситуации больно резало по сердцу, в висках стучало, а тело пробивала дрожь так, что это было видно невооруженным глазом. Я кусала губы и смотрела обезумевшими глазами на солдат, которые в любую секунду могут сделать со мной всё, что пожелают. Я оказалась загнанной ланью, окруженной стаей волков.

- Преда-тели! Пре-датели! Пре-да-те-ли! - мне казалось, что я кричала. Кричала так громко, что меня было слышно на всю округу. Но оказалось, что хриплые обрывки слова на немецком, застревали у меня в горле и были слышны только мне самой.

Оказавшись в последнем ряду, я поняла, что всё моё нутро переполняет жажда мести. Я была верна своей армии и шла бы до конца. Они не имели права со мной так поступить! Не имели права! Папочка! Милый! Как же ты был прав!

- Ох, какие люди! Как видишь,теперь мы с тобой по одну сторону баррикады! Ну, что? Видишь, какие они - твои защитнички? Им никто не нужен. И ты - в том числе. Не переживай, скоро всё закочится - нас расстреляют. Прямо вот здесь, - он сковырнул носом сапога землю и, подойдя ко мне вплотную, посмотрел в глаза.