Я буду жить ради тебя

21

Серафим

Наша дивизия была разбита в боях и мы отходили. Танками немцы загнали остатки дивизии на болотистые места в лесу. Сначала гитлеровцы прочесывали с собаками заросли, со всех сторон слышались автоматные очереди, крики, призывающие нас сдаться. Но в ответ с островков мы отстреливались из винтовок.

На нас, ослабленных, растерянных и уставших, была открыта настоящая охота. Немцы добивали нас огнем из орудий и минометов. Затем стали слышны взрывы. Рядом со мной разорвался снаряд и я потерял сознание. Когда очнулся, то долго не мог понять, где я и что со мной происходит? Сколько времени прошло с момента нашего последнего боя?

Лежа на земле, чувствуя, как боль пронизывает мою ногу, я подавил вырывающийся наружу стон. Каждое движение — это адская мука. В голове крутятся мысли: как же так получилось? Что будет дальше? Как отсюда выбираться — одному, раненому и беспомощному? А то, что в зоне видимости я один остался в живых сомнений не оставалось: местность усыпана телами наших солдат, не подающими признаков жизни. Не слышно ни криков, ни стонов, ни-че-го.

Вдалеке послышались обрывки фраз на немецком языке и лай собак. Подавив очередной стон, я вытащил осколок из раны, наспех перевязал лоскутом от рубашки погибшего бойца, которая послужила бинтом и, с трудом поднявшись на ноги, побрёл в сторону деревни, надеясь остаться незамеченным.

Подобрав по пути палку и опираясь на нее, я к вечеру доковылял до деревни. В крайнем доме виднелся свет в окнах. Решив попытать счастья, я постучал в запотевшее стекло. Занавеска отодвинулась, хмурый мужской взгляд окинул меня с ног до головы, и занавеска снова вернулась на место, слегка пошатываясь и закрывая собой призрачную надежду на спасение. Я оперся спиной о стену, теряя последние силы.

Знаю, что деревня под контролем немецкой армии и если я пойду дальше, то это верная смерть. Я решил переждать ночь и затаиться в сумерках. Если повёзет, то проберусь в сарай. Жутко клонило в сон, но если усну, то замёрзну насмерть. Мысли перескакивали друг друга как бешеные кролики, одна противоречила другой, но любое решение непременно приводило к смертельному эпилогу.

Вдруг послышался лязг замка, а следом скрип открывающейся двери. Я пробрался к углу дома и осторожно выглянул. В дверном проеме показалась девчушка лет пяти, она зазывала меня рукой и тут же прикладывала свой указательный пальчик к губам, призывая к максимальной тишине.

Сердце забилось с неимоверной скоростью, а в теле образовалась мгновенная слабость, подкашивая ноги. Я пригнулся и пробрался к крыльцу настолько тихо, насколько мог. Когда за моей спиной снова послышался звук закрывшегося затвора, я громко выдохнул, с облегчением выпуская наружу всё напряжение, скопившееся за последние часы.

- Садитесь, дяденька! - указала мне кареглазка на скамью за моей спиной. Я молча плюхнулся, вытянув раненую ногу и что есть мочи сдерживая подкативший к горлу стон.

Как только девочка скрылась в глубине комнаты, передо мной появилась пожилая женщина. Поставив таз с водой на пол, она стала вытирать руки о передник, часто и сбивчиво дыша, как будто только что долго поднималась по лестнице. Голову покрывал разноцветный платок, под стать платью. На полном миловидном лице читалась обеспокоенность, брови были сведены к переносице.

- Ну вот что, солдатик. Меня зовут баба Марфа. Знакомиться поближе будем потом, а пока есть дела поважнее.

Кареглазка молча принесла и положила узкие лоскуты ткани, смотанные в клубки, спирт, инструменты, чем-то похожие на медицинские. Женщина протянула мне крепкую гладкую деревянную палочку.

- Захар, прикрой двери! - скомандовала она через плечо.

Я крепко стиснул деревянный брусочек зубами, прикрыл глаза и запрокинул голову, приготовившись терпеть боль.

Вот так когда-то Грета своими тёплыми руками творила чудеса. Я ведь даже понятия не имею, что с ней, где она, жива ли вообще? Сколько судеб поломала эта проклятая война! Сколько жизней унесла! Но, как бы это странно не звучало, благодаря этой самой войне я встретил её - мою Грету.

Когда осколок был извлечен, а рана обработана и зашита, я имел честь познакомиться с приютившей меня на ночлег семьей. Меня усадили за стол, накормили горячей картошкой. Мне казалось, что я потеряю сознание просто от понимания того, что я ем. Поэтому я пережевывал медленно, смакуя каждый кусочек.

- Сынок, здесь в селе уже немцы, но это ты и так знаешь. Там, на востоке, еще слышна канонада, идет бой, - Захар, хозяин дома, крепкий пожилой мужчина с седой бородой, держался спокойно, уверенно.

Рядом с ним примостилась Софийка - девочка с глубокими карими глазами и совсем не детским взглядом. Её отец пропал без вести на фронте, мать погибла при осаде села. В свои пять лет она была похожа на ребенка только внешне, но стоило ей заговорить, как становилось не по себе от того, что знает это маленькое создание, и что пришлось ей увидеть и пережить.

- А это мама моя, Софья Николаевна, в честь нее Софийку и назвали, - баба Марфа указала на печь, где на старом матрасе лежала больная старушка. Услыхав своё имя, она повернулась и слегка улыбнулась, одновременно кивнув головой в знак приветствия.

Больше и поговорить мы ни о чём не успели, так как на улице послышался лай собак, а следом непрекращающийся стук в дверь. Мы с Захаром переглянулсь: без слов всем понятно, что на пороге немецкие солдаты.